Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Рилет издала короткий горький смешок и отошла к лошади, а я осталась стоять, чувствуя, как слова Каллана оседают в душе ледяной колючей пылью.

Машинально, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я отошла от них вглубь нашего укрытия. Глаза уже привыкли к темноте, разгоняемой сполохами молний, и здесь, у самой стены, было тише — гул грозы отступал, как прибой, оставляя после себя звенящее напряжённое безмолвие. Очередная молния, яркая, почти фиолетовая, прорезала небо, на мгновение превратив ночь в день, осветила каждый уголок руин, каждый треснувший камень, каждый пучок мха, и в этой ослепительной вспышке я увидела его.

Витраж находился в дальней, самой тёмной части храма — в уцелевшем фрагменте стены, над грудой осыпавшихся камней. Чудом сохранившийся осколок былого великолепия: стекло, мутное от времени, покрытое паутиной трещин, но всё ещё целое.

Я подошла ближе, боясь дышать. Изображение не походило на мрачные, помпезные лики святых в соборах моего мира — здесь не было ни страдания, ни искупительной жертвы, только свет. Удивительно тёплые, медовые, золотистые тона: охра, янтарь, закатный багрянец. На стекле девушки вели хоровод среди высокой, по грудь, пшеницы. Головы их венчали полукруглые гребни, похожие на короны, — кокошники, а простые и ясные лица, лишённые строгой святости, улыбались, как улыбаются обычные земные женщины тёплому летнему вечеру. У ног, среди колосьев, бродили курочки — маленькие, пузатые, написанные, казалось, с особой, трепетной любовью. От всего образа веяло таким покоем, такой гармонией и уютом, что перехватило дыхание. Они были живыми. И весьма обыкновенными. И всех их убили.

Я подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась холодного шершавого стекла — неровного, в мелких пузырьках воздуха, оставшихся с тех пор, как мастер-стеклодув сотворил это маленькое чудо.

Их убили просто за то, что они были теми, кем были.

Мысль, простая и страшная в своей неумолимости, пронзила насквозь, резонируя с чем-то очень личным и болезненным. Рука, касавшаяся стекла, задрожала. Перед глазами стояли не разбитые колонны и не залитый дождём провал, а другое. Я видела себя.

Всё прямо как со мной. Дамиэн почти убил меня не потому, что я представляла угрозу, не за какой-то поступок или слово — просто за то, что в очередной раз решила довериться. Поверила мужчине. Уши развесила, дура, позволила себе мечтать, что, может быть, этот раз выйдет иначе, что уж теперь-то не предадут. В тот миг, когда я стояла перед трибуной, впервые представ перед Императором и выслушивая от дворян всех Домов Лунной Империи обвинения в том, что я ведьма, ощущение было то же самое: чужая, неправильная, виновная по факту своего существования. Эти женщины в кокошниках, с их простыми песнями и заговорами на молоко, были такими же «иномирянами» в собственной стране, какой я оставалась везде в этом новом мире. Не вписались в систему. Проиграли в игру, правил которой им не объяснили.

Новая молния ударила так близко, что мир на мгновение стал белым. Оглушительный треск расколол небо, и я, вздрогнув всем телом, отшатнулась от витража. Вспышка высветила чудовищный, искажённый силуэт за окном — ветку огромного старого дерева, пробившего один из углов каменной кладки, и её корявые мокрые пальцы тянулись к стеклу, словно пытаясь схватить и утащить в темноту. Образ, выхваченный из мрака, подействовал как спусковой крючок: перед глазами, заслоняя витраж, встала другая картина — яркая, детальная, проживаемая каждой клеточкой тела.

Я снова увидела стремительно приближающуюся мостовую Сильверрима. Огни ночной столицы Лунной Империи, кувыркающиеся в безумном танце. Ветер, уже не свистящий, а воющий в ушах, заглушающий собственный крик. И ледяное сосущее чувство пустоты в животе — чувство свободного падения. Он предал меня. Тот, кого я полюбила, с кем строила планы на будущее, только что выбросил меня, как надоевшую игрушку.

А теперь я стояла в руинах храма, зажмурившись, и чувствовала на лице соль. Не капли дождя, пробившиеся сквозь дырявый свод. Авалория погубила этих молодых колдуний… Дамиэн пытался убить меня… Но разница была лишь в методе, суть же — нетерпимость ко всему, что не подчиняется, что отличается, что обладает собственной, неподконтрольной силой, — оставалась неизменной, и от этого понимания внутри разверзлась такая же чёрная бездонная пустота, как провал на месте алтаря.

Я резко выдохнула, вытирая лицо мокрым рукавом, и заставила себя открыть глаза. Витраж всё так же мерцал тёплыми огнями в отблесках утихающей грозы — молчаливое обещание того, что простое, живое и доброе всё-таки существовало и, может быть, всё ещё может существовать.

— Нужно найти подвал, — раздался из-за спины ровный, лишённый эмоций голос Каллана.

Я вздрогнула, выныривая из оцепенения. Каллан стоял рядом, глядя на провал в центре храма, где всё ещё бурлили потоки дождевой воды. Мокрый плащ тяжело свисал с плеч, делая фигуру ещё массивнее. Он не подошёл вплотную и не попытался утешить — просто обозначил своё присутствие, давая понять, что я не одна, и это, как ни странно, подействовало лучше любых слов.

— В таких храмах, — продолжил он, поворачиваясь и оглядывая руины уже более практичным, оценивающим взглядом, — внизу всегда были тёплые кладовые. Для припасов, для зерна. Там может быть сухо. И безопасно.

— Отличная идея! — фыркнула Рилет, уже успевшая взять себя в руки. Она слышала последнюю фразу и теперь с деланным энтузиазмом обводила стены взглядом. — Нырять в тёмное подземелье этого благословенного места. Что может пойти не так?

Однако в глазах её уже зажёгся хорошо знакомый мне огонёк азарта — она действовала, а это всегда помогало ей справиться с любыми демонами и невзгодами. Мы двинулись по периметру храма, осматривая стены в поисках входа. Дождь снаружи начал стихать, превращаясь из ревущего ливня в монотонный унылый шум, и гром грохотал всё дальше, уходя за скалы.

Искали молча: Каллан методично простукивал пол рукоятью меча, Рилет, как дикая кошка, обнюхивала и ощупывала все тёмные углы и завалы. Я тоже включилась в поиски, радуясь возможности занять руки и голову хоть каким-то делом.

— Здесь! — голос Рилет разрезал тишину.

Она стояла в северо-восточном углу храма, у груды осыпавшихся камней, куда почти не долетали брызги дождя. Под руками угадывались очертания массивной дубовой двери, почти полностью скрытой мхом и вьюнком, — покосившаяся, с вырванной, казалось, с мясом петлёй, но всё ещё державшаяся. Мы с Калланом подошли ближе. Я наклонилась и увидела, что створка приоткрыта: из щели шириной в ладонь тянуло не могильным холодом подземелья, а странным сухим теплом — запахом пыли, старого дерева и покоя.

Каллан взялся за тяжёлое, окованное ржавым железом кольцо и потянул. Дверь, жалобно скрипнув, подалась ещё немного, открывая чёрный, как смоль, провал, из которого пахнуло тем самым теплом, и каменные ступени круто ушли вниз, в неизвестность.

Рилет, бросив быстрый взгляд на всё ещё дрожавшую под сводом лошадь, привязала Гнидку к массивному выступу, оставшемуся от алтаря.

— Похоже, ночлег у нас сегодня по королевскому разряду, — мрачно пошутила она, зажигая от поданного Калланом огнива пропитанный смолой факел. — В подвале у ве-е-е-едьм…

Последнее слово она специально растянула, словно издеваясь над рыцарем.

Пламя вспыхнуло, осветив первые, истёртые тысячами ног ступени этой каменной глотки. Я сделала глубокий вдох. Дождь, смывший с меня и пыль, и слёзы, остался наверху.

Спуск в подвал оказался долгим — гораздо более долгим, чем я ожидала, глядя на покосившуюся дубовую дверь. Ступени, грубо вырубленные в скальной породе, уходили вниз под крутым углом, и каждый шаг отдавался глухим, многократно усиленным эхом, которое, казалось, прилетало из самой преисподней. Факел в руке Рилет чадил, выхватывая из темноты лишь небольшой участок шершавых, сочащихся влагой стен, покрытых пятнами чёрной плесени и белёсыми разводами селитры. Воздух с каждым шагом становился теплее, но не живительным теплом костра или очага, а сухим, спёртым, древним теплом каменной утробы, не знавшей солнечного света веками.