Я шла второй, сразу за Калланом. Он двигался впереди, и широкая спина в мокром плаще оставалась единственным ориентиром в этом каменном мешке: левая рука лежала на эфесе меча, правая ощупывала стену, а плечи напряглись так, что я видела, как чутко, по-звериному он вслушивается в каждый звук, в каждый шорох.

Спуск закончился неожиданно. Ступени упёрлись в небольшую площадку, а перед нами возникла вторая дверь — не та, убогая и покосившаяся, что осталась наверху, а массивная, обитая тёмным, проржавевшим по краям железом, с тяжёлыми полосами, перекрещивающимися в зловещий узор. Никакой ручки, только массивное кольцо, позеленевшее от патины. Каллан на мгновение замешкался, переглянувшись с Рилет, а затем, решившись, ухватился за кольцо и резко, с силой, потянул на себя.

Дверь подалась с таким ужасающим, пронзительным скрипом, что мне показалось, будто звук этот пронзил не только уши, но и саму душу, — он был полон древней, застоявшейся муки, словно привратник склепа приветствовал нас, раздирая собственную глотку.

И в тот же миг из глубины подвала раздался визг — пронзительный, истошный, полный дикого животного ужаса женский визг, резанувший по нервам острее самого острого ножа. Рилет выругалась сквозь зубы, и Каллан среагировал мгновенно: ещё до того, как визг стих, он уже выхватил меч из ножен. Лезвие, тускло блеснув в свете факела, описало короткую дугу, и в следующее мгновение он стоял в дверном проёме, заслоняя нас своей фигурой, — живая стена из стали и плоти. Левой рукой рыцарь резко, почти грубо отодвинул меня и Рилет за спину.

Я замерла, прижавшись к мокрому плащу, вцепившись взглядом в темноту впереди. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, готово проломить грудную клетку. В глубине помещения горел тусклый, колеблющийся свет — дрожащий, красноватый, как от единственной свечи или жаровни, — и он не столько освещал, сколько создавал пугающие, пляшущие тени по углам.

Осторожно выглянув из-за плеча Каллана, я вцепилась пальцами в его плащ, как в спасательный трос, и в первый миг не поверила собственным глазам. Потому что в этом богом забытом, проклятом подвале ведьм, посреди ночи и грозы, мы встретили знакомых.

— Рокси?! — выдохнула я, чувствуя, как напряжение, только что достигшее пика, начинает медленно, по капле отпускать, сменяясь полнейшим, абсолютным изумлением. — Брут?!

Это действительно были они — старые знакомые, встреченные нами в маленькой деревушке Стоун-кин-Они, на постоялом дворе «У Полевого Цветка». Помнится, тогда парочка показалась мне странной, опасной и загадочной, а сейчас, в антураже древнего храмового подвала, они выглядели как ожившие персонажи мрачного готического романа.

Рокси стояла в дальнем углу, прижавшись спиной к грубой каменной кладке, в одной нижней сорочке — тонкой, белой, насквозь мокрой, прилипшей к телу, словно вторая кожа. Это делало фигуру беззащитной и одновременно подчёркивало ту аристократическую ледяную осанку, которую не могла скрыть даже столь убогая одежда. Тёмно-каштановые волосы, обычно собранные в аккуратный узел, рассыпались по плечам мокрыми тяжёлыми прядями, но лицо… лицо оставалось не испуганным, а злым — холодным, как сталь на морозе. Глаза, памятные мне как расчётливые и проницательные, сейчас метали молнии.

— Идиоты! — прошипела она, и голос, несмотря на то что был тих, прозвучал как удар хлыста. — Вы хоть понимаете, что так врываться — верный способ получить стрелу в горло?!

Перед ней, как живой бастион, возвышался Брут. Огромный, невероятно — более двух метров ростом, — он казался массивным, как скала, как гора, выросшая посреди подвала. Лицо, гладко выбритое не в смысле ухоженности, а в смысле суровой военной дисциплины, покрывала обветренная, жёсткая кожа с сетью глубоких белых шрамов — не царапин, именно шрамов. Самый заметный перечёркивал левую бровь, уходя к виску, и, казалось, след от него остался и на самом глазу, делая взгляд немного неподвижным; другой, короткий и вертикальный, белел под правым глазом, придавая лицу выражение постоянной мрачной готовности к драке. То были шрамы не от дуэльных шпаг, а от когтей, клыков или грубого оружия — следы десятков битв, где Брут смотрел в лицо смерти, и смерть, наткнувшись на этот взгляд, предпочла отступить.

В одной руке Брут держал перед Рокси раскрытый чемодан, точно ширму, создавая подобие уединения, в другой — бережно сжимал свёрток сухой одежды, протягивая его с выражением мрачной, сосредоточенной заботы на лице. Рядом, прислонённый к стене, стоял его нагрудник, и на тёмном воронёном металле, словно предупреждение, был выгравирован герб: кроваво-красный медведь, вставший на задние лапы, — оскаленная пасть, огромные когти, сила, готовая сорваться в любую секунду. Я вспомнила свою первую мысль при встрече с ними: «Он — грубая сила, сталь и шрамы. Она — изящество, спокойствие, ум. Союз. И союз опасный, потому что комплементарный. Где один слаб, силён другой». Сейчас это чувство вернулось с утроенной силой.

Каллан, осознав ситуацию, медленно опустил меч — кончик лезвия глухо стукнулся о каменный пол. Я видела, как под мокрым плащом медленно расслабляются мышцы спины, но голос, когда он заговорил, всё ещё звучал настороженно.

— Прошу прощения, леди, — произнёс он, обращаясь к Рокси, и тут же, осознав её вид, резко отвернулся, уставившись в тёмный угол. Даже в полумраке заметно было, как кончики ушей наливаются краской.

Рилет, наблюдавшая эту сцену из-за моего плеча, издала короткий, полный сарказма смешок — не смех, а именно выдох, в котором смешались остатки страха, нервное напряжение и искреннее веселье от нелепости ситуации.

Рокси, не теряя ни секунды, схватила свёрток из рук Брута и скрылась за грудой ящиков в углу. Слышно было, как шуршит ткань и как она коротко, зло бормочет себе под нос проклятия. Через минуту женщина вышла — теперь на ней красовалось строгое тёмно-синее дорожное платье с высоким воротом, а волосы оказались кое-как собраны в привычный узел на затылке. К Рокси полностью вернулась её обычная маска: спокойная, сдержанная, с лёгким налётом ледяного высокомерия. Она окинула нас взглядом, и я увидела, как в этом взгляде промелькнула искра узнавания — узнавания и откровенной неприязни.

Она и Рилет узнали друг друга. В воздухе будто треснул электрический разряд.

— Ну надо же, — голос Рокси был полон едкого, сдерживаемого сарказма. — Птичка певчая. Какими судьбами в этих краях? Всё-таки не оставили попытки попасть на Великий Турнир?

— О, знаешь, — Рилет шагнула вперёд, и рука легла на пояс, поближе к ножу, а язык сделался острым, как бритва, — решила сменить обстановку. В Стоун-кин-Они стало слишком душно. После того как некоторые… попортили там воздух.

Брут, до этого молча наблюдавший за сценой, перевёл тяжёлый, как у быка, взгляд с меня на Рилет. В глубоко посаженных, настороженных глазах мелькнуло узнавание, и он гулко хмыкнул — звук походил на низкое ворчание медведя.

— А, — прогудел он, и голос эхом отразился от низких сводов. — Девки с постоялого двора. Те, что громко расспрашивали про всякое.

Он не сделал угрожающего движения, но сама его неподвижность являлась угрозой — массивные руки, покрытые старыми шрамами, скрестились на груди, как два дубовых бревна.

Видя нарастающее напряжение, Каллан сделал шаг вперёд и коротко, резко кивнул, представляясь.

— Сэр Каллан де Верн, рыцарь Ордена святого Георгия на службе Короны. Мы здесь не ищем ссоры — только пережидаем грозу. Как и вы.

Брут и Каллан обменялись долгими, оценивающими взглядами: два воина, два хищника, встретившихся на одной территории. В воздухе висело немое звенящее напряжение, однако каждый, видимо, понимал, что бой в этом тесном замкнутом пространстве обойдётся слишком дорого.

Наконец Брут первым нарушил молчание, разведя руки широким жестом, как бы говоря: «Места всем хватит».

— Ладно, — прогудел он. — Гроза — не тот враг, с которым стоит спорить в одиночку. Переждём вместе.

Атмосфера немного разрядилась, но оставалась до предела наэлектризованной. Мы расселись по разным углам подвала, как враждующие племена у одного костра: Рилет и Рокси бросали друг на друга колючие, полные скрытого смысла взгляды; Брут, присев на корточки, методично чистил огромный двуручный меч; Каллан, по своему обыкновению, выбрал место у стены, откуда мог видеть и вход, и обоих незнакомцев.