— Ну что, — произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь, — мы нашли себе друзей, я так считаю. На Великом Турнире помощь такого здоровяка, как Брут, точно лишней не будет. Особенно если за его спиной стоит такая женщина, как Рокси.

Я невольно фыркнула, чувствуя, как спадает чудовищное напряжение, сковывавшее все мышцы. Тишина после бури наполнилась не страхом, а удивительным, хрупким покоем. Я повернулась к Каллану. Он сидел всё так же, у стены, но глаза его были прикованы ко мне, и в этом взгляде, глубоком, тёплом, не осталось ни льда, ни пустоты — только невысказанная благодарность и нежность, та самая, которую он так тщательно скрывал и которая сейчас, после всего пережитого, прорвалась наружу, как весенняя трава сквозь старый асфальт. Он не говорил ни слова, но слова и не требовались: я прочитала всё в его взгляде — и «спасибо», и «прости», и что-то ещё, гораздо более глубокое.

Я смутилась и, не в силах выдержать этот обжигающий контакт, отвернулась, делая вид, что поправляю рукав, но спрятать глупую, совершенно счастливую улыбку, предательски расползающуюся по губам, не смогла. Хорошо, что в полутьме никто этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Пока Рилет, ворча и чертыхаясь, собирала разбросанные вещи, а Каллан, превозмогая боль, поднялся и начал разбирать завалы в углу, пытаясь организовать подобие спальных мест из уцелевших досок и тряпья, я на мгновение осталась одна. Точнее, они были рядом, но чувствовалось, что случившееся ещё не отпустило до конца.

Я украдкой достала Осколок. Он был прохладным и спокойным, как всегда. Поднесла артефакт к глазу и посмотрела на остатки столба, на разбитого ворона с выбитым глазом. Столб мёртв. Но что-то не так: от разбитого рубина, от того самого места, куда я вонзила нож, тянулась едва заметная, тонкая, как паутинка, серебристая нить. Она уходила сквозь каменную толщу стен наружу и указывала в одном направлении — на юго-запад. Туда, где столица. Где будет Великий Турнир.

Что это? Остаточный след магии? Или нечто большее? Указатель? Предупреждение? Эхо проклятия, которое всё ещё живо и ждёт своего часа? Нить пульсировала едва заметным серебристым светом, и от этой пульсации внутри разливался холодок тревоги. Что за сила стояла за идолом? Почему её следы ведут прямо к нашей цели? Вопросы роились в голове, не находя ответа, и я знала, что пока никому об этом не скажу. Ни к чему. Мы только что пережили один кошмар — новый, когда даже не знаешь, с чем столкнулся, им не нужен.

Конец четырнадцатой главы

Я лежала, не открывая глаз, и прислушивалась к тому, как ноет каждая мышца, саднит сбитую на локтях и коленях кожу, как гудит голова после вчерашнего. Нет, не после сна — после того кошмара, что едва не разорвал нас на части в подвале проклятого храма. Рядом, на куче тряпья, служившей постелью, заворочалась Рилет, пробормотала что-то неразборчивое и затихла. Я заставила себя открыть глаза и тут же наткнулась на пристальный, холодный взгляд.

Каллан сидел у выхода, прислонившись спиной к массивной, обитой ржавым железом двери, и точил меч. В сером утреннем полумраке, сочившемся сквозь щели в каменной кладке, его движения были медленными, ритмичными, почти гипнотическими. Вжик-вжик-вжик — звук стали о камень разносился по подвалу, отсчитывая мгновения новой жизни, подаренной нам чудом. Я смотрела на его руки: на разбитые костяшки, уже покрывшиеся коркой запёкшейся крови, на длинные сильные пальцы, сжимавшие рукоять бруска, и вспоминала, как вчера эти же пальцы едва не задушили человека — не врага, а такую же жертву проклятого места.

Он уже был полностью одет и собран, словно не случилось этой страшной, изматывающей схватки, словно не на его лице сейчас наливался багровым и фиолетовым огромный синяк, а рассечённая бровь не запеклась чёрной коркой. «Железный человек», — пронеслось в голове с оттенком горечи и какого-то болезненного, невольного восхищения. Заметив мой взгляд, Каллан замер на мгновение, коротко кивнул и снова вернулся к своему занятию. Ни слова о том, что произошло. Ни упрёка за поцелуй, ни благодарности за спасение. Только холодная, деловая отстранённость, и от этой отстранённости под ложечкой опять засосало знакомое, муторное чувство — смесь стыда и бессильного, глухого раздражения. Сколько еще будут продолжаться эти эмоциональные качели?

Рилет наконец села, зевая и потягиваясь так, что хрустнули суставы. Выглядела она не лучше нас: куртка, в которой вчера рылась в вещах Рокси, оказалась безнадёжно испорчена, на скуле красовался свежий синяк — память о драке, — а волосы сбились в один спутанный, грязный ком.

— Доброе утро, — буркнула она, оглядывая разгромленный подвал. Взгляд задержался на обугленных остатках чёрного столба в углу, и по лицу пробежала тень. — Снилось, что всё это дурной сон. Проснулась — вроде нет. Жаль. Очень жаль, я так считаю!

— Пора выдвигаться, — сухой, ровный голос Каллана разрушил остатки утренней тишины. Он поднялся, убрал брусок в подсумок и вложил меч в ножны. — Гроза закончилась ещё ночью. Тракт после такого ливня наверняка размыло, да и возвращаться туда — плохая мысль. Пойдём лесом, здесь должны быть старые охотничьи тропы.

Мы не спорили. Молча собрали немудрёные пожитки, поднялись по каменным ступеням в мёртвый, лишённый крыши храм и навьючили Гнидку, которой, казалось, не было никакого дела до того, что она простояла тут всю ночь одна. Снаружи царили серость и промозглость. Воздух, пропитанный влагой и запахом мокрой золы, казался густым, как кисель.

Шли уже несколько часов. Лес, которым вёл нас Каллан, не походил на те сказочные чащи, что рисовало воображение, когда я думала о мире меча и магии. Это был лес-калека, лес-призрак. Деревья — в основном дубы и буки — стояли мёртвые или умирающие: стволы, испещрённые глубокими рваными шрамами, чернели от сырости и гнили, а корявые, скрюченные артритом ветви тянулись к небу в немой мольбе. Многие были повалены — не бурей, а руками человека: тут и там виднелись старые, заплывшие смолой пни с ровными, как стол, спилами, свидетельствовавшими о давней, планомерной вырубке. Под ногами, сквозь толстый слой прелых листьев, то и дело проступали остатки истлевших бревенчатых мостков и заросшие мхом колеи. Когда-то здесь кипела жизнь, но теперь от неё остался лишь запах тлена и запустения.

Мы шли молча, и тишина эта давила на плечи, заставляя сердце сжиматься в глухой, тошнотворной тревоге. Изуродованная, вырубленная земля служила зримым, осязаемым доказательством чьей-то безжалостной воли. Невольно вспомнился витраж в храме — тёплые, улыбающиеся женщины в кокошниках, ведущие хоровод среди пшеницы, — и в груди поднялась ярость.

— Зачем? — спросила я, и собственный голос прозвучал хрипло, надтреснуто, разрушая гнетущую тишину. — Зачем всё это? Неужели нельзя было просто... оставить?

Каллан, шедший впереди, не обернулся, но шаг его чуть замедлился.

— Арториус никогда не делает что-то «просто», — ответил он ровным, безжизненным голосом. — Здесь, насколько помню карты, тянулись огромные дубовые рощи. Лучшая древесина в королевстве, корабельный лес. Война с магами потребовала ресурсов — вырубили всё под корень, сплавили вниз по реке, а то, что осталось, добили специальными зельями или огнём, чтобы врагу негде было укрыться. Обычная тактика выжженной земли.

Рилет, шедшая сзади с Гнидкой в поводу, сплюнула на землю.

— Обычная тактика, — эхом повторила она с ядовитой, презрительной интонацией. — До чего же я обожаю эту вашу «обычную тактику»! Сжигать, вырубать, зачищать... А потом удивляться, почему твари лезут из всех щелей и маги сходят с ума. Тут даже дураку понятно: земля всё помнит, я так считаю.

Я молча кивнула, соглашаясь, и в этот миг изуродованный лес кончился — резко, внезапно, словно кто-то прочертил невидимую границу. Только что мы шли среди мёртвых, искалеченных стволов — и вдруг упёрлись в стену. Нет, не в каменную стену — в стену деревьев. Они вздымались перед нами, точно колонны исполинского, непостижимого уму собора: невероятно высокие, с идеально гладкими серебристо-серыми стволами, уходящими в низкий, клубящийся утренний туман так высоко, что крон не было видно. Стволы казались полыми внутри — гигантские органные трубы, — и в их структуре не чувствовалось ни коры, ни привычной древесной плоти, скорее, нечто окаменевшее, застывший шёпот. Земля под ними была устлана не гнилью и мхом, а широкими, коваными из серебра листьями, которые медленно, почти незаметно для глаза колыхались у самой земли, хотя воздух оставался абсолютно неподвижен.