Я больше не думала. Страх исчез, смытый волной такой чистой, такой всепоглощающей решимости, какой никогда в себе не знала. Набрав полную грудь спёртого, вязкого воздуха, я закричала.

Это был не крик ужаса или мольбы — крик ярости. Приказ. Имя, которое я выкрикнула, звоном хлыста разорвало вязкую тишину подвала.

— КАЛЛАН ДЕ ВЕРН!

Казалось, само время замерло. Я увидела, как он вздрогнул. Пальцы, сжимавшие горло Брута, дрогнули, а глаза, излучавшие мёртвый свет, на мгновение моргнули, теряя инфернальную яркость.

Я сделала шаг к нему, сжимая в одной руке Осколок, в другой — нож Рилет. Голос, сорванный до хрипоты, всё ещё звенел в пространстве.

— Ты обещал мне защиту! — каждое слово, как удар бича, хлестало по затуманенному сознанию. — Ты поклялся у фонтана, что твоя жизнь — наш щит! Что твоя кровь — наша стена! А что ты сейчас творишь?! Ты убиваешь человека, который ни в чём не виноват! Ты превращаешься в того, кого сам ненавидишь!

Я видела, как тень за его спиной заметалась, зашипела, но отступила, словно от яркого света. Каллан стоял неподвижно, рука всё ещё сжимала горло Брута, однако было ясно — он слушает. Слышит. Пробивается сквозь пелену.

— Очнись! — закричала я, делая последний шаг и оказываясь прямо перед ним. Я смотрела в эти страшные, мерцающие, чужие глаза. — Ты не монстр! Ты Каллан де Верн! Я видела, как ты сражался с тварями в шахте! Я видела, как ты пошёл против системы, чтобы помочь мне и Рилет! Я вижу тебя, помнишь?! Вижу тебя, настоящего! Того, кто устал, кто сломан, но кто всё ещё сражается! Того, кого я…

Я замолчала, не в силах выговорить последнее слово, — но оно и не понадобилось. Каллан замер на долю секунды. Абсолютно. Превратился в статую. Серебристый свет в глазах погас, сменившись прежней ледяной голубизной, в которой сейчас плескались ужас и осознание. Пальцы разжались, и Брут, судорожно втягивая воздух, мешком рухнул к его ногам.

Этой секунды мне хватило. Я метнулась мимо Каллана к чёрному столбу — он был прямо передо мной. Ворон, уродливый, злобный, таращился кровавыми рубинами, и от него разило ледяным холодом и древней, нечеловеческой злобой. Я чувствовала, как он пытается проникнуть в разум, но натыкается на ту же пустоту, что и его чёрные нити.

Не раздумывая, не давая себе времени на страх, я вскинула нож и со всей силы, на какую только была способна, вонзила его прямо в центр красного рубина — в глаз ворона.

Клинок вошёл с мерзким, противным хрустом. На мгновение показалось, что само время остановилось, а потом мир взорвался. Камень лопнул с оглушительным, невероятным звуком — не просто треском, а воплем тысячи проклятых душ. Из разбитого глаза вырвалась ослепительная, белая, как магний, вспышка, на мгновение залившая весь подвал, выжигая каждую тень, каждую чёрную нить, каждый сгусток тьмы. Одновременно в грудь, в лицо, во всё тело ударила тугая невидимая волна — меня оторвало от пола и, как пушинку, отшвырнуло назад, в груду тряпок и обломков. Голова мотнулась, и мир погас, проваливаясь в звенящую белую пустоту.

Тишина. Звенящая, абсолютная, как в вакууме, — первое, что я осознала, когда начала приходить в себя. Звон в ушах, мучивший всё это время, исчез. Тишина стояла оглушительная, но благословенная.

Я открыла глаза. Перед ними всё плыло, в голове гудело, как после хорошего удара, и пахло палёным деревом, озоном и пылью. Я лежала на куче тряпья — кажется, разбросанных платьев Рокси. Попыталась пошевелиться: всё тело болело, но, похоже, ничего не сломано.

С трудом села, оглядывая подвал. Первое, что увидела, — факел. Он валялся на полу, но всё ещё горел, отбрасывая неровные, пляшущие тени на стены, и свет его казался ярким, почти ослепительным после той кромешной тьмы, что царила здесь раньше. Воздух больше не давил липким присутствием — просто холодный, спёртый воздух подземелья. Столба в углу не существовало: там, где он стоял, чернела лишь груда обугленных, расколотых деревяшек. Ворон уничтожен.

Я перевела взгляд и увидела их. Каллан и Брут лежали на полу там же, где упали, в паре метров друг от друга. Оба в крови, оба выглядели так, будто по ним проехалась телега, но грудь каждого размеренно вздымалась и опускалась. Живы. Морок спал. Я облегчённо выдохнула, чувствуя, как с плеч сваливается неподъёмная гора.

Рокси и Рилет сидели в разных углах и смотрели на меня — бледные, растрёпанные, в разорванной одежде, но в глазах больше не было ни безумной жадности, ни паранойи, только шок, растерянность и медленно проступающее осознание произошедшего.

Первым в себя пришёл Брут: застонал, пошевелился и с трудом сел. Лицо представляло собой сплошное месиво — распухший нос, разбитые губы, множество ссадин, — но взгляд, переведённый на Каллана, сделался уже не безумным, а просто тяжёлым, уставшим и… уважительным. Он посмотрел на свои разбитые окровавленные кулаки, потом на рыцаря, который тоже начал приходить в себя, сплёвывая кровь на каменный пол, и издал короткое хриплое хмыканье, похожее на одобрительное ворчание старого медведя.

— Хороший у тебя удар, — прогудел он, и голос, хоть и хрипевший после удушья, звучал почти дружелюбно. — Крепкий. Не ожидал от такого хлыща в доспехах.

Каллан, с трудом сев и привалившись спиной к стене, сплюнул ещё одну порцию крови, осмотрел избитое лицо, потрогал рассечённую бровь, из которой всё ещё сочилась кровь, и неожиданно криво усмехнулся. Не той ледяной, вымученной усмешкой, что появлялась на лице раньше, а усмешкой воина, признающего силу другого воина.

— Взаимно, здоровяк, — ответил он хрипло, но без злости. — Из меня так сильно дерьмо не выбивали со времён… муштры. Лет, наверное, пятнадцать.

Брут ещё раз хмыкнул, а затем, кряхтя, подался вперёд и протянул Каллану свою огромную окровавленную лапищу — жест не просто мира, но уважения, признания равного. Каллан, не колеблясь, пожал её своей, тоже израненной. Два воина. Два хищника. Только что они пытались убить друг друга, движимые чужой волей, но, выйдя из этого боя без явного победителя и проигравшего, обрели нечто большее, чем победа, — уважение друг к другу. Я почувствовала, как невольная улыбка тронула губы.

Рокси, видя, что опасность миновала, тут же поднялась. Лицо снова стало холодным и собранным, но в глазах, когда она посмотрела на меня, промелькнуло что-то, похожее на благодарность. Молча подошла к Бруту, достала из разорённого чемодана чистую полосу ткани и принялась умело, сноровисто перевязывать его разбитые костяшки, и Брут сидел смирно, как огромный пёс, позволяя ей делать свою работу.

Закончив спустя минут двадцать, она повернулась ко мне. Лицо, как всегда, оставалось прекрасным и холодным, но голос звучал мягче, чем обычно.

— Мы пойдём, — произнесла она, и в этом коротком заявлении было больше смысла, чем в долгих речах. — Гроза, судя по звукам, уже стихла. А здесь стало слишком… людно. — Она слегка поморщилась, окидывая взглядом разгромленный подвал. — Но… ты, — Рокси впервые, кажется, прямо посмотрела мне в глаза, — Алиса… спасибо. За то, что спасла всех нас.

Брут тем временем уже неуклюже запихивал разбросанные вещи обратно в чемодан. Его огромные пальцы, способные сломать шею, неловко подхватывали кружевные тряпки, и зрелище это было бы комичным, если бы не общая мрачная атмосфера. Захлопнув крышку, он подхватил нагрудник с красным медведем и направился к выходу. У самой двери обернулся и посмотрел на меня взглядом тяжёлым и испытующим, прошёлся по моему лицу, по изорванной одежде, по разбитому столбу за спиной.

— Ты храбрая баба, — сказал просто, без тени насмешки, и в его устах это прозвучало как высшая похвала. — Бывайте. Надеюсь, увидимся на Турнире. Там и проверим, кто из нас чего стоит в честном бою.

И, не дожидаясь ответа, они с Рокси скрылись в дверном проёме. Тяжёлые шаги начали удаляться вверх по лестнице, пока не стихли совсем, и мы остались втроём в гулкой, звенящей тишине старого подвала.

Рилет, сидевшая в своём углу с совершенно ошарашенным видом, наконец перевела взгляд на разбитый столб, потом на меня, потом на Каллана. Бледное лицо медленно приобретало обычное, насмешливое выражение, а в глазах зажёгся знакомый огонёк — авантюризм, приправленный здоровым цинизмом, брал своё. Она ухмыльнулась: криво, но весело.