— Я не лезу в ваши дела, — продолжала тихо. — Не моё — в чужие постели заглядывать. Но будьте аккуратнее. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало почти беззвучно, но врезалось в самую душу.

Повисло молчание. Такое, в котором не нужно слов, потому что всё уже сказано. Костёр трещал, стрелял искрами в тёмное небо. Где-то далеко завыл волк — тоскливо, протяжно, будто вторил нашим мыслям.

Чувствовала, как к горлу подступает ком. Не стыд — хотя и его хватало. Не страх — хотя страха было достаточно. Благодарность. Чистая, острая, до рези в глазах благодарность за то, что Рилет, со всей прямотой и цинизмом, нашла слова сказать о главном. Предупредить. Защитить нас — не столько от внешней опасности, сколько от нас самих.

Каллан молчал. Долго, очень долго. Видела, как меняется лицо — ледяная маска трескалась, и под ней проступало что-то человеческое. То, что так тщательно скрывал за сталью и пустотой.

Смотрел на Рилет. Не на меня — на неё. И во взгляде увидела то, что редко кому доставалось от Каллана де Верна. Уважение. Настоящее, заслуженное, выстраданное уважение к человеку, сказавшему правду в глаза, не побоявшись ни меча, ни титула, ни ледяного демона в груди.

— Я понял, — тихо сказал. Голос хриплый, сдавленный, но без стали. Только усталость и... благодарность? — Спасибо.

Рилет кивнула, будто именно этого ответа и ждала. И вдруг, в одно мгновение, лицо снова стало прежним — насмешливым, циничным, с вечным огоньком авантюризма.

— Ладно, хватит соплей, — объявила деловито, выуживая поварёшку из котелка. — Ешьте давайте, а то остынет. Завтра тяжёлый день — к парому выходить надо. А там, говорят, старик один переправляет. Дряхлый совсем, но плоты у него крепкие. Я так считаю.

Разлила кашу по мискам — густую, наваристую, с плавающими кусками мяса и корнеплодов. Пар поднимался над мисками, пахло чесноком и укропом — Рилет умудрялась даже в походных условиях готовить так, что пальчики оближешь.

Ели молча. Но молчание не было гнетущим — напротив, в нём чувствовалось облегчение. Тайное стало явным, и теперь можно дышать свободнее. Не прятаться, не отводить глаза, не делать вид, что ничего не происходит.

Смотрела на Рилет, на лицо, освещённое огнём, на ловкие движения ложкой, и думала: «Она — наша совесть. Наш якорь. Без неё мы бы давно утонули в собственных страхах, в неловкости, в вечном недоговорённом».

После позднего ужина Рилет, доев свою порцию, довольно откинулась назад, опершись на локоть, и посмотрела на звёзды.

— Красиво здесь, — сказала неожиданно мечтательно. — В городе такого неба не увидишь. Там всё заслоняют стены да крыши, да вечный дым из труб. А здесь — благодать.

Я тоже посмотрела наверх. Звёзд невероятно много — усеивали небо плотным ковром, переливались, мерцали, складывались в причудливые узоры, которым в моём мире не было названия. Где-то там, среди них, была и моя — та, что светила над Петербургом, над прошлой жизнью, теперь казавшейся сном.

Рилет зевнула, прикрывая рот ладонью, потянулась всем телом, хрустнув суставами, и почти сразу отключилась. Мы остались вдвоём снова. Я и Каллан.

Тишина теперь была другой — не под прицелом насмешливых глаз, не под грузом недосказанности. Тишина, в которой можно просто быть рядом. Просто сидеть и смотреть на огонь, чувствуя тепло от костра и тепло от человека в двух шагах.

Каллан смотрел на спящую Рилет долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на меня. В глазах, освещённых отблесками пламени, увидела то, от чего сердце пропустило удар.

— Она права, — тихо сказал. — Мы должны быть осторожны. Не только с чувствами — со всем. С этим миром. С теми, кто за нами следит. С тем, что внутри меня.

Говорил спокойно, без надрыва, но в голосе слышалось то, что не договаривал. Предупреждение. Себе и мне.

Кивнула. Понимала. Лучше, чем мог предположить.

Сидели молча ещё долго. Костёр прогорал, угли тлели багровым жаром, и ветер с болот приносил запах гниющих трав и холодной воды. Где-то совсем рядом ухнула сова — мягко, почти неслышно.

Наконец поняла, что больше не могу бороться со сном. Веки тяжелели, мысли путались, и даже страх — вечный, въевшийся в подкорку страх — отступал перед всепоглощающей усталостью.

Я легла на своё место, укрытая плащом Каллана. Ткань всё ещё пахла им — металлом, дымом, той особой мужской горечью, что уже научилась различать. Зарылась носом в воротник и закрыла глаза.

Он остался сидеть у костра — вечная вахта, бесконечная война с темнотой. Перед тем как провалиться в сон, приоткрыла глаза и посмотрела.

Профиль чётко вырисовывался на фоне тлеющих углей. Резкие скулы, глубокие тени под глазами, тонкий шрам на скуле — мой след, моя метка, напоминание о безумной ночи, пощёчине, признании. Сидел неподвижно, глядя на огонь, и лицо было спокойным. Не ледяным — спокойным.

«Справимся, — подумала, чувствуя, как сон накрывает тёплой, тяжёлой волной. — Втроём. Должны справиться».

Заснула под треск прогорающих углей, под далёкий вой волков на болотах, под тихое дыхание Рилет и мерное, спокойное присутствие Каллана рядом. Впервые за долгое время чувствовала не только страх, но и надежду. Хрупкую, тонкую, как первый лёд на лужах, но настоящую.

Ночь прошла спокойно. Никто не напал, не потревожил сон. Даже волки, вывшие вдалеке, не решились подойти близко к костру.

Проснулась оттого, что кто-то тихо позвал по имени. Открыла глаза — надо мной стояла Рилет, уже одетая, собранная, с рюкзаком за плечами. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежно-розовые тона.

— Подъём, кузина, — сказала негромко. — Каллан уже разведку сделал. Говорит, до парома полдня пути, если не задерживаться. Вставай, позавтракаем и двинемся.

Я села, чувствуя, как всё тело ноет после ночи на земле. Но боль стала привычной, почти родной — уже не представляла, каково просыпаться в мягкой постели, с подушкой под головой и тёплым одеялом.

Рилет присела рядом на корточки и вдруг, понизив голос, сказала:

— Слушай, Алис. Я вчера наговорила лишнего, может быть. Ты не думай, я не лезу. Просто... — запнулась, подбирая слова. — Просто я за тебя боюсь. И за него тоже, как ни странно. Вы оба — как хрустальные вазы, которые уже разбивались, но их склеили. Одно неловкое движение — и снова вдребезги.

Посмотрела на неё. В глазах не было насмешки — только тревога. Настоящая, живая тревога за нас.

— Я понимаю, Рилет. И спасибо тебе. За всё.

Фыркнула, пряча смущение за привычной бравадой.

— Ладно, хорош нежничать. Идём завтракать, а то рыцарь наш без нас уйдёт. Ему лишь бы марш-броски совершать, я так считаю.

Поднялись и пошли к костру, где Каллан уже разогревал остатки вчерашней каши. Увидев нас, коротко кивнул — обычное приветствие. Но взгляд задержался на мне чуть дольше обычного, скользнул по плащу, что всё ещё несла в руках, по лицу, по глазам.

— Доброе утро, — сказал. Ровно, без эмоций. Но в этом «добром утре» послышалось что-то большее, чем простая вежливость.

Или опять показалось.

Позавтракали быстро, почти молча. Рилет, вопреки обыкновению, не болтала, а сосредоточенно жевала, поглядывая то на меня, то на Каллана. Чувствовала её взгляды, но не поднимала глаз.

Когда с едой покончили, собрали лагерь. Каллан засыпал костёр, Рилет навьючила Гнидку, я проверила, ничего ли не забыли. И снова — дорога. Бесконечная, пыльная, уходящая за горизонт.

Шли молча. Каждый думал о своём. Но в молчании не было прежней напряжённости — только принятие. Принятие того, что мы теперь одно целое. Три изгоя, три судьбы, сплетённые в узел. И этот узел надо нести дальше: через болота, через горы, через всю безумную страну, что, кажется, только и ждёт, когда оступимся.

Солнце поднималось выше, обещая жаркий день. Впереди, на горизонте, уже угадывалась тёмная полоса — Фонские болота.

Дорога вилась через холмы, и с каждым шагом воздух становился влажнее, тяжелее. Птицы пели всё реже, уступая место стрекоту болотных тварей. Запах сухой травы и полыни сменился запахом тины, гниющих водорослей и холодной воды.