Он поднял его. Не высоко, просто на уровень груди. Пальцы сжали металл так, что костяшки побелели. Он закрыл глаза на секунду — не для концентрации, а, казалось, чтобы подавить какую-то волну тошноты, отвращения к тому, что сейчас произойдёт. Потом открыл. И сжал жезл сильнее.

Синий кристалл на его конце вспыхнул — не ярко, не ослепительно, а тусклым, болезненным светом, словно гниющая древесина в тёмной воде. От него к каждому из солдат потянулись тончайшие, почти невидимые при дневном свете нити синего сияния, как тогда, в лаборатории Нилрема. Я видела, как они впиваются в лбы, в грудь, как те вздрагивают — не всем телом, а мельчайшим, судорожным подёргиванием мышц лица, будто по ним пропустили слабый разряд тока.

Никакой команды вслух не последовало. Ни кивка, ни жеста, лишь мысль, переданная через этот проклятый артефакт. И солдаты отреагировали.

Одновременно. В абсолютной синхронности.

Разом повернулись на сто восемьдесят градусов, их сапоги шуршали по сухой траве в унисон. И двинулись — не строем, не колонной, а растворились в предрассветных сумерках, как призраки. Один свернул влево, между деревьями, другой — вправо, в кусты, третий пошёл напрямик, его серая униформа сливалась с серым светом зари. Они не бежали, не крались в привычном понимании — просто исчезали, становясь частью леса, частью тени, частью наступающего утра. Бесшумно. Без единого звука.

Это было самое жуткое. Не громкая атака, не боевой клич — тихое, методичное, неотвратимое рассеивание смерти по окружающему ландшафту.

Каллан стоял ещё секунду, глядя на то место, где только что были его солдаты. Спина напряжена, плечи подняты. Он снова сжал жезл, и кристалл погас. Затем обернулся.

И его взгляд — быстрый, резкий, как удар кинжала — метнулся в сторону лагеря. Не на меня, не на Рилет. В нашу сторону. Будто он хотел что-то увидеть, что-то запомнить в последний момент. Или будто прощался.

На его лице, освещённом теперь холодным, безжалостным светом наступающего дня, не было ничего: ни сожаления, ни решимости, ни страха. Только пустота — но не та, искусственная, что была у его солдат, а выстраданная, выжженная изнутри.

Потом он развернулся и шагнул в лес, туда, куда ушли первые солдаты. Тёмная фигура слилась с тенями между деревьями, и через мгновение его уже не было видно. Он ушёл. На убийство — весь в своей броне, со своим стыдом, со своей внутренней битвой и с восемью бездушными убийцами на привязи.

Я медленно поднялась, отряхнула плащ. Тело ныло, голова была тяжёлой, как после долгой болезни. Подошла к холодному пепелищу костра, села на камень напротив Рилет. Она доедала полоску мяса, не глядя на меня, ковыряя другой рукой палочкой в золе — будто пытаясь разжечь хоть искру.

Прошло несколько минут. Тишина давила, становилась невыносимой. Нужно было её нарушить — хоть чем-то.

— Думаешь, они справятся? — спросила я наконец, и голос прозвучал хрипло.

Рилет подняла глаза. Взгляд был спокойным, оценивающим.

— С бандой? — фыркнула она. — Да запросто. Эти его куклы-солдаты. Не будут бояться, не будут сомневаться, не станут жалеть. Для них это как срубить дерево или забить скот. Банда Лоуренса — обычный сброд, пьяницы и трусы, которые нападают, только когда уверены в победе. Против таких врагов у них нет шансов.

Она отломила ещё кусок мяса, пожевала, глядя на меня поверх кострища.

— Другой вопрос — что с ним будет после. — Кивнула в сторону леса, куда ушёл Каллан. — И что с нами. Если он вернётся весь в крови, но живой и довольный, Капитул получит то, что хотел. И нас, возможно, оставят в покое. Ненадолго. Если же он вернётся сломанным… или не вернётся вовсе… — Пожала плечами. — Тогда нам действительно стоит собирать манатки и валить на восток. Пока Силерус или власти Капитула не решили, что мы лишние свидетели. И… долги погасить пока не выйдет.

Она говорила спокойно, почти бесстрастно, как о погоде или о ценах на рынке. В этом не было цинизма — лишь выстраданная годами выживания прагматичность. Она давно перестала удивляться жестокости мира; просто учитывала её в своих планах.

Помолчали ещё. Ветер шелестел верхушками сосен, где-то далеко прокричала птица — резкий, одинокий звук, подчёркивающий тишину.

— Ну что, кузина, — наконец сказала Рилет, откладывая палочку и вытирая руки о штаны. — Ночью-то у нас было шумно. Очень шумно. И судя по свежему украшению на физиономии нашего доблестного рыцаря, и по тому, как ты теперь на него не смотришь… это была не просто пощёчина. — Прищурилась, и в глазах мелькнул не праздный интерес, а что-то вроде понимающей озабоченности. — Хочешь потолковать, пока пастух призраков не вернулся? А то с таким багажом молча тащиться — только тяжелее.

Я вздрогнула. Не от вопроса — от той простоты, с которой она его задала. Без осуждения, без подколок. Посмотрела на свои руки, на царапины, на въевшуюся в кожу грязь. На ладонь, которой ударила его — она до сих пор слегка ныла.

— Он… — я начала и замолчала, подбирая слова. — Он не пытался извиниться. Даже не посмотрел на меня утром.

— А ты ждала извинений? — Рилет покачала головой. — Алиса, милая. Он не из тех. Он — загнанный волк. Такие не извиняются — либо кусаются, либо зализывают раны в одиночку. А то, что он сделал… — вздохнула она, — это был не рыцарский порыв. Это был срыв человека, который слишком долго тащил на себе неподъёмный груз. Ты просто оказалась рядом, когда лопнула леска. И рыбка сорвалась, я так считаю.

— Но я же… ударила его, — выдохнула я, и в голосе прозвучала не гордость, а растерянность.

— И правильно сделала, — отрезала Рилет твёрдо. — Никто не имеет права лезть к тебе без спроса. Никакие внутренние демоны не оправдание. Ты защищалась. Другой вопрос… — она наклонилась чуть ближе, голос понизился, — а что это вообще было? Он что, пытался тебя напугать? Унизить? Или это была какая-то кривая попытка… не знаю, связи? В его-то положении?

Я молчала. Потому что сама не знала ответа. Всё смешалось: как можно хотеть человека и одновременно ненавидеть его за то, что он видит твоё нутро? Как можно пытаться стереть кого-то поцелуем?

— Я не знаю, — честно сказала я. — Он не в себе. В нём что-то есть — что-то древнее и страдающее. И это что-то иногда прорывается наружу.

Рилет внимательно посмотрела на меня, потом медленно кивнула.

— И как же ты это поняла, Алиса? Видишь больше, чем нам, смертным, положено? — Она помолчала. — Держись от этого подальше, кузина. Какие бы демоны в нём ни сидели — это его демоны. И они сожрут любого, кто подойдёт слишком близко, пытаясь помочь или просто понять. Мы с тобой и так по уши в своей грязи. Его трясина другой породы — глубже и смертельнее. Да и с артефактами нужно быть осторожнее, я бы не использовала его так часто. Думаешь, я не вижу, как ты постоянно его достаёшь? Этот Осколок.

Она была права. Я знала, что она права. Но знание не облегчало тяжесть в груди. Невольно я стала его соучастницей, свидетельницей. И просто отойти в сторону теперь было невозможно. Я была втянута — так же, как оказалась втянута в его миссию, в его битву с системой.

Время текло то растягиваясь в липкую, бесконечную паузу, то сжимаясь в один мучительный миг, когда вдали, сквозь шум ветра в ветвях, казалось, слышались приглушённые крики. Мы сидели у холодного пепелища, и тишина после ухода Каллана была хуже любого шума — она давила, заставляла прислушиваться к каждому шороху, к каждому щелчку сжимающегося от холода дерева. Казалось, сам лес затаил дыхание в ожидании крови.

Я пыталась занять себя чем-то: поправила узелок с припасами, перебрала вещи в котомке, даже взяла точильный камень и бесцельно провела им по лезвию ножа, не в силах сосредоточиться. Но руки дрожали. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Образы наплывали, смешиваясь в чудовищный коллаж: ледяное сердце Каллана, пульсирующее в трещинах; его тень, поворачивающая ко мне безликую голову; его губы, жёсткие и требовательные; звук удара; его лицо утром со свежим красным следом и пустыми глазами.