Я лежала, уткнувшись лицом в складки плаща, и пыталась дышать ровно. Внутри всё перевернулось с ног на голову. Ярость улеглась, оставив тяжёлый, кислый осадок стыда и растерянности. Не за удар — нет, удар был заслуженным, необходимым. А за… за что? За то, что допустила такую ситуацию? За то, что где-то в глубине, под всеми слоями шока и злости, мелькнуло нечто другое — миг страшного понимания его боли? Миг почти похожий на… жалость? Нет, не жалость. Признание. Признание того, что мы были в чём-то похожи. Оба изгои. Оба с тайнами, которые могли уничтожить. И этот миг признания, смешанный с насилием, оказался отвратителен и пугал больше всего.

В лагере стояла абсолютная тишина. Даже солдаты, казалось, замерли в ожидании. Даже природа не решалась нарушить этот гробовой покой. И в этой тишине я снова почувствовала его присутствие — не физически, он сидел далеко, у потухшего костра, спиной ко мне, но напряжение, исходившее от него, было осязаемо, как холодный ветер. Стена. Между нами теперь воздвиглась стена — высокая, ледяная и абсолютно непреодолимая. И я сама, своим ударом, заложила в её основание последний камень.

Я не знала, сколько прошло времени — час, два. Небо на востоке начало чуть светлеть, но не голубым или розовым светом утра, а странным, серо-сизым оттенком, будто ночь не хотела уходить, а лишь слегка разбавила свою черноту пеплом. Воздух стал холоднее, влажнее, в нём появился металлический привкус предрассветной росы. И тогда раздался звук.

Не голос, не шаги. Металлический, мерный лязг. Тихий, но чёткий, как удар колокольчика в безмолвном соборе.

Чинк. Чинк. Чинк.

Я открыла глаза, не поднимая головы. Сквозь щель между плащом и землёй увидела сапоги — чёрные, практичные, покрытые тонким слоем дорожной пыли, но начищенные до матового блеска там, где не было грязи. Они двигались медленно, размеренно, от одного солдата к другому.

Каллан.

Он был уже в полном доспехе: кольчуга, нагрудник из кожи с едва видным гербом, наручи, поножи. Всё сидело на нём идеально, будто вторая кожа, и в этом холодном, предрассветном свете металл отдавал тусклым, смертельным блеском. Плащ с ящерицей был закреплён на одном плече, не мешая движениям. На поясе — меч в ножнах. В правой руке — жезл с синим кристаллом, сейчас не светящимся.

Он подошёл к первому солдату, стоявшему неподвижно, как столб. Не сказав ни слова, Каллан поднял руку и потянул за ремень, крепящий нагрудник солдата к кольчуге. Проверил пряжку — крепко ли застёгнута. Затем провёл указательным пальцем по лезвию алебарды, которую солдат держал вертикально. Проверка остроты. Потом перешёл к следующему.

Это было жуткое зрелище — не проверка бойцов командиром, а инспекция инструментов мастером. Механическая, безэмоциональная процедура. Он не смотрел им в лица; взгляд скользил по креплениям, по кромкам лезвий, по тетивам арбалетов. Не спрашивал, всё ли в порядке, — щупал, дёргал, тестировал.

А они… позволяли. Как манекены. Как вещи. Головы были повёрнуты прямо, глаза смотрели в пустоту. Не реагировали на прикосновения, не моргали, не дышали, казалось, громче. Они были расходным материалом, и он проверял, готов ли этот материал к использованию.

Чинк. Он потянул за кольцо кольчуги у третьего солдата.

Ш-ш-ш. Палец скользнул по лезвию ножа у четвёртого.

Тыц. Короткий, отрывистый щелчок по арбалетной тетиве у пятого.

Каждый звук отдавался в голове, как удар молотка по гвоздю, вбиваемому в крышку гроба — гроба, в котором лежало то, что когда-то было в этих солдатах.

Он приближался. Я замерла, притворяясь спящей, но наблюдая через узкую щель. Его сапоги остановились в шаге от меня. Мельчайшие детали выступили резко: засохшая грязь на подошве, царапина на стальном носке, тонкая трещина на коже голенища. От него пахло холодным металлом и маслом для чистки — видимо, возился с броней и оружием всю ночь.

И тогда я увидела его лицо. Вернее, его часть — он стоял ко мне боком, и в сером свете зари оно проступило из темноты резко, как гравюра.

Он был бледен — бледнее, чем вчера. Кожа казалась почти прозрачной, натянутой на острые скулы и жёсткую линию челюсти. Тени под глазами — глубокие, синевато-чёрные, как синяки. Губы плотно сжаты. Всё лицо превратилось в маску абсолютной, ледяной концентрации. И на этой маске, на левой скуле чуть ниже глаза, отчётливо проступало красное пятно: чёткий, чуть расплывшийся по краям след от четырёх пальцев и ладони. Мой след.

Он не пытался его скрыть — не мазал грязью, не прикрывал волосами. Носил открыто, как клеймо, как напоминание. И в этом заключался какой-то страшный, вывернутый наизнанку вызов. Да, это она сделала. И это — часть того, кто он есть теперь.

Взгляд, холодный и пустой, как у его солдат, скользнул по моей фигуре, закутанной в плащ. Не задержался, не дрогнул. Просто констатировал наличие объекта и двинулся дальше, к следующему солдату. Я для него перестала существовать — не как человек, не как свидетель или угроза, а как элемент пейзажа, как камень на дороге. И от этого игнорирования стало больнее, чем от ночного нападения. Потому что тогда, в своём срыве, он хотя бы видел меня. Сейчас — нет. Была только стена — глухая, высокая, из того же тёмного базальта, что и стены Карн-Дума.

Я закрыла глаза, снова уткнувшись лицом в ткань, и попыталась прогнать ком, вставший в горле. Это не слёзы — это была горечь поражения. Поражения в чём-то, что даже не было битвой.

Когда снова осмелилась выглянуть, Каллан уже заканчивал обход. Подошёл к последнему, восьмому солдату — тому самому разведчику. Проверил его короткий лук, потрогал колчан, кивнул коротким, деловым движением. Затем развернулся и направился не ко мне, а к центру лагеря, где на поваленном дереве, обхватив колени, сидела Рилет.

Она уже проснулась. Жевала длинную полоску вяленого мяса и наблюдала. Поза была расслабленной, почти небрежной, но глаза… глаза оставались острыми, как у хищной птицы. Они скользили по Каллану, по солдатам, по мне, замершей в своём углу. Она видела всё: след на его лице, моё избегание взгляда, напряжённую тишину, висевшую между нами. Видела, как её тонкие брови чуть приподнялись, как уголок рта дёрнулся в едва уловимой, понимающей гримасе. Она складывала пазл. И, судя по всему, уже сложила.

Каллан остановился перед ней. Не садясь, не снижаясь до её уровня. Смотрел на неё сверху вниз, лицо обращено к ней, но взгляд, казалось, проходил сквозь, упираясь в ствол дерева за её спиной.

— Лагерь банды, — произнёс он ровным, сухим, лишённым интонаций голосом, как будто зачитывал протокольный доклад. — Две лиги к юго-востоку. Сухой овраг, выход к ручью. Два десятка человек, возможно больше. Спит большая часть. Часовые — трое, расположены небрежно.

Он сделал паузу, дав информации впитаться. Рилет перестала жевать; лицо её стало серьёзным, деловым.

— Мы идём пешком. Бесшумно. Вернёмся к полудню, если всё пройдёт по плану. — Перевёл взгляд прямо на неё, и в глазах на секунду мелькнуло не предупреждение, а напоминание. — Оставайтесь здесь. Шуметь — минимум. Костра не разжигать. Если услышите бой — не лезть. Если к полудню нас не будет… действуйте по своему усмотрению. Но Карн-Дум не вариант.

Он не стал объяснять, почему. Не стал уговаривать или давать обещания — просто изложил факты. И в этих фактах заключалась вся безрадостная правда нашего положения: мы были привязаны к нему, как к якорю в бушующем море системы. И если якорь исчезнет — нас смоет.

Рилет медленно кивнула. Не слово согласия, не благодарность за заботу — просто констатация: поняла.

— Удачи, — сказала она просто, и в голосе не было ни сарказма, ни подхалимажа. Лишь грубая честность. В её мире пожелание удачи перед делом было такой же формальностью, как проверка оружия.

Каллан не ответил. Он уже развернулся, отошёл на несколько шагов к центру поляны — туда, где его солдаты выстроились в ровную, бездушную шеренгу. Восемь пар пустых глаз уставились не на него. На жезл в его руке.