— Не надо, — сказал серый.

Он говорил негромко, но писец отдёрнул руку так быстро, будто услышал приказ короля. На карточке появилась короткая нейтральная пометка обычными чёрными чернилами. Я не могла прочитать слово целиком, зато узнала структуру: две повторяющиеся петли, вертикальный штрих, точка. Так уже отмечали людей, которых отправляли «на дополнительную сверку». Потом серый взял карточку из рук писца и положил не в красную стопку, а в тонкую кожаную папку, которую держал под мышкой.

Публичная процедура закончилась, не успев начаться. Внутренняя — только что включилась. Феордан смотрел на него сверху вниз. При его росте почти все разговоры выглядели как допрос с неблагоприятным для собеседника соотношением сил, но сейчас он даже не нахмурился.

— Куда? — спросил он.

— Повторная проверка пригодности.

— Я только что прошёл проверку.

— Эта другая.

Серый впервые улыбнулся. Не дружелюбно и не насмешливо. Так мог улыбаться хирург, которому наконец привезли редкий случай из учебника. Феордан чуть повернул голову. Только на пару градусов — достаточно, чтобы поймать мой взгляд. Он понял. Я тоже. Ни красной черты, ни тележки, ни прежнего коридора. Система после бойни во дворе не умерла — она поменяла форму. Феордан перевёл взгляд обратно на серого и пожал массивными плечами.

— Веди.

Серый уже повернулся к внутренней двери, когда писец за столом потянулся к стопке чистых бланков.

— На повторную проверку нужен внутренний лист. Кто ведёт протокол?

Вот оно. Не разрешение войти — дырка в процедуре, достаточно широкая, если успеть занять её первой. Я шагнула к столу и протянула руку.

— Карточку.

Серый посмотрел на меня.

— Вы?

Я показала пропуск помощницы писаря. В наружном секторе меня уже приписали к осмотру участников: на пропуске стояла сегодняшняя служебная отметка и номер стола. Эту роль мы собирали из старых основ, чужих печатей и наглости Рилет, но сейчас важнее было другое — для писца передо мной бумага была настоящей частью его собственного порядка.

Он проверил отметку, кивнул и сам подвинул ко мне пустую дощечку и два листа.

— Она при третьем столе. Допуск на осмотр есть. Внутреннюю запись вернёте сюда.

Серому явно не понравилось, что решение уже приняла канцелярия, но спорить с собственной процедурой он не стал.

— Не отставайте.

Я забрала карточку Феордана, чистые листы и перо. Теперь у меня была не только папка для вида: по правилам, которые они сами только что подтвердили, помощница писаря должна была сопровождать отдельную проверку и вернуть наружный протокол. До какой двери это правило считалось действующим, я собиралась выяснить на ходу.

У прохода я обернулась. Рилет и Рокси остались у ограждения. «Сестра» уже сделала движение вперёд, но я опустила ладонь и едва заметно повела ею вниз: не идти. Потом двумя пальцами коснулась края папки. Условного знака мы не придумывали, но Рилет прожила достаточно лет среди контрабандистов, чтобы понять простую мысль: я беру след. Её лицо на мгновение стало совершенно серьёзным. Рокси тоже всё поняла. Она не двинулась.

Дверь закрылась между нами.

Первые два коридора ничем не отличались от десятка служебных кишок Турнира: серый камень, узкие окна под потолком, запах извести, людского пота и старой бумаги. Мы прошли мимо комнаты, где два писца спорили над стопкой карточек, потом спустились на один пролёт и свернули к оружейным складам. Я считала повороты. Право. Двадцать семь шагов. Лестница вниз. Одиннадцать ступеней. Лево. Длинный проход. Две двери с железными накладками. Ещё одна лестница — уже без окон.

Если придётся возвращаться бегом, мозг будет занят другими вещами. На третьем повороте мы прошли под низкой железной аркой, в которую были вмурованы четыре мутных кристалла. Турнирный шум остался за спиной почти сразу, а во рту появился знакомый металлический привкус. Феордан сбился с шага всего на полсекунды.

— Контур сильнее? — спросила я тихо.

— Намного.

Серый услышал и, похоже, счёл вопрос вполне служебным.

— На Турнире подавление держат на одном рабочем уровне. Здесь начинается проверка. В этом коридоре почти максимум: сначала смотрим, что у человека остаётся, когда магию прижали сильнее обычного. Потом в комнатах контур ослабляют или снимают и сравнивают.

— То есть дальше он будет разным?

— В каждой комнате свой уровень. В некоторых подавления нет совсем.

Теперь смысл был понятен даже без местной магической подготовки. Не просто выключить человека, а прогнать одну и ту же способность через несколько режимов и посмотреть, в какой момент она исчезает.

За следующей дверью старый каменный корпус менялся на глазах. Стены оставались авалорскими — тяжёлые блоки, старые арки, кладка задолго до Турнира, — но внутрь врезали железную конструкцию: решётчатые настилы, трубы, медные желоба, подъёмные рамы, столы с зажимами. По стенам шли плетёные металлические полосы в тёмной изоляции. В нишах стояли серые цилиндры с мутными кристаллами.

Запах ударил сразу: кровь, карболовая резкость лекарственных растворов, горячее железо. И ещё что-то сладковатое, химическое, от чего память услужливо предложила морг и плохо промытую операционную после тяжёлой смены. Я ненавидела память за своевременность. Навстречу прошли двое мужчин в серых куртках. Сначала я решила, что это охрана. Потом один повернул голову. На лице не было ничего.

Не спокойствие. Не усталость. Пустая нейтральность человека, которому забыли дать выражение. Он шёл ровно, синхронно со вторым, и только когда рукав задрался, я увидела на запястье широкое кольцо старого рубца. У второго из-под воротника уходили вниз две тонкие розовые линии — параллельно позвоночнику. №412 лежал в мёртвом дворе с такими же швами. Я заставила себя не остановиться.

Разум не любит неопределённость. Он быстро приклеивает ярлык: кукла, пустой, сломанный. Особенно если ярлык позволяет не думать о человеке внутри. Один из двенадцати уже сказал «Не». Значит, внутри кто-то оставался. Серые прошли мимо, не взглянув на нас. Через несколько шагов я увидела первый деревянный ларец. Старый. Потёртый. С железными уголками и выжженным знаком молота в круге. В арсенале Ловцов Душ такие стояли на дальних стеллажах под пылью.

Я ещё не успела понять, почему от одного ящика вдруг стало трудно дышать, когда память уже открыла дверь сама. Кайл стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел, как я пытаюсь заставить мёртвый браслет работать. Горст ковырялся в списанном барахле и хрипло веселился над провалившимся чудом Молотоборцев. А Кайл перед этим сказал всего одну фразу: «Нужна вещь для пустой. Должна работать без внутреннего источника».

Тогда в его голосе не было нежности. Там вообще редко бывало что-то, что нормальный человек назвал бы нежностью. Но он пришёл искать мне оружие в месте, где я сама была ошибкой природы. Теперь его не было. А ящик был. Только стоял он не в Сильверриме, а под ареной Артории. На крышке поверх старого клейма Молотоборцев белой краской были нанесены три короткие насечки Капитула.

— Алиса? — тихо произнёс Феордан.

Я поняла, что слишком долго смотрю.

— Потом.

Серый обернулся.

— Что?

— Перо заело, — сказала я и постучала им о край дощечки.

Он окинул меня быстрым раздражённым взглядом и пошёл дальше. Я двинулась следом. Если Кайл и оставил мне что-то после смерти, это точно не право остановиться перед первым знаком того, как разграбили его мир.

За первой дверью Феордана повели не в одну лабораторию, а по трём простым проверкам. Смысл каждой я поняла быстрее, чем куратор успевал сделать запись.

Сначала проверяли его дар. На стол положили окровавленную перчатку, которую Феордан раньше не видел. Куратор отключил подавление в комнате.

— Что осталось на вещи?

Феордан даже не коснулся ткани.

— Страх. Сильный. Мужчина. Дальше не скажу.