Пальцы в кармане нащупали гладь Осколка. Пульсация совпадала с ударами сердца. Любопытство, чёрное и неудержимое, пересилило страх. Я осторожно, под прикрытием плаща, достала его. Бархатная ткань скользнула вниз. Чёрная зеркальная поверхность отразила сначала моё собственное искажённое лицо, полное теней и широко раскрытых глаз. Затем я медленно повернула его.

Солдаты. В монохромном мире Осколка они предстали именно такими, какими я видела их в лаборатории: пепельными, полупрозрачными силуэтами. Контуры размывались, будто их стирали из реальности. А в центре каждого — тусклое, холодное синее пятнышко кристалла. От них тянулись тонкие, едва видимые нити, но сейчас они не уходили вдаль, а просто висели в воздухе, будто в ожидании подключения. Пустые сосуды. Интересно, означало ли, что я такая же? Ведь у меня нет отпечатка души, и я не могу пользоваться магией. Попытка навести Осколок на себя ничего не показала.

Рилет. Её аура была полной противоположностью. Яркий, пёстрый, беспокойный клубок цветов. Вспышки оранжевого азарта, полосы серого страха, зелёные нити расчёта, красные прожилки затаённой ярости. Всё это кружилось, переплеталось, пульсировало в такт её неглубокому дыханию. Она не была пустой. Она была перенасыщена жизнью, пусть и изуродованной борьбой. Рядом с солдатами она казалась ослепительно живой и хрупкой.

И наконец, Каллан. Я направила Осколок на него, прикрыв движение плащом. В состоянии относительного покоя его внутренний пейзаж открывался иначе. То ледяное, треснувшее сердце-свет в центре груди горело ровнее, не таким ослепительно-болезненным, как в Капитуле. Но трещины были видны отчётливо — тёмные, глубокие, расходящиеся, как паутина. Они говорили не о силе, а о колоссальном напряжении, о грани, за которой — разрушение. И его тень…

Я чуть не вскрикнула, едва не выронила Осколок. Тень от костра падала за его спину, повторяя контуры фигуры, согнутой над точильным камнем. Но в отражении Осколка тень была иной. Она была объёмной, живой. Тот самый крылатый, когтистый контур, напоминающий измождённого дракона или падшего ангела. И эта тень в чёрном зеркале… пошевелилась. Не потому, что пошевелился Каллан. Она повернула голову. Медленно, почти невероятно. И её безликий, тёмный профиль будто уставился прямо на меня. Через Осколок. Через пространство. Через слои реальности. Это не была тень, отбрасываемая им. Это была тень, жившая в нём. И она видела меня. Видела того, кто способен её разглядеть.

Ледяной ужас, острый как игла, пронзил меня от макушки до пят. Я резко, судорожно, опустила руку, накрыв Осколок бархатом и засунув его глубоко в карман. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Я сидела, уставившись на костёр, но видела уже не пламя, а этот безликий, повёрнутый ко мне силуэт в глубине чёрного зеркала. Опять что-то связанное с тенями, словно это моё проклятье!

— Не спится?

Голос прозвучал прямо рядом. Я вздрогнула, сердце прыгнуло в горло. Каллан стоял в двух шагах, его лицо в свете костра было изрезано глубокими тенями. Он подошёл бесшумно, как и всё, что он делал. В его руке по-прежнему был жезл, но теперь он держал его не как оружие, а как обузу, тяжёлую и неприятную.

Я не нашлась что ответить, лишь кивнула, сглотнув ком в горле.

Он посмотрел на спящую Рилет, затем обвёл взглядом неподвижные фигуры солдат по периметру. Его лицо, обычно такое замкнутое и жёсткое, в этот миг показалось невероятно усталым и… человечным.

— Эти… солдаты, — начал он тихо, и голос был лишён привычного металла, только усталая тяжесть. — Они выполнят приказ. Чётко. Без колебаний. С бандой Лоуренса мы справимся. Мы найдём их лагерь, и уже завтра всё может быть кончено.

Он сделал паузу, перевёл взгляд на меня. Его голубые глаза в отблесках костра казались почти чёрными, но в них не было ледяной оценки. Было что-то иное — признание вины.

— И… мы вернёмся в город. Я вас втянул в эту кашу. Не по своей воле, но факт есть факт. — Он сжал жезл так, что костяшки пальцев побелели. — Я не дам вас в обиду. Ни бандитам, ни…

Он не договорил. Но его взгляд, скользнувший в сторону невидимого в темноте Карн-Дума, сказал всё. Это не была рыцарская клятва о защите дам. Это было глухое, выстраданное признание ответственности человека, который осознал, что его личный ад, его проклятая судьба, теперь затрагивает других. Он не просил прощения. Он брал на себя обязательство. Последнее, что он мог сделать.

Я смотрела на него и больше не видела загадочного рыцаря с ледяным сердцем. Видела изгоя. Такого же, как я. Человека, разорванного изнутри, заточённого в роли, которую он не выбирал. Осколок показал мне его монстра, его тень. Но сейчас, у этого костра, под чёрным небом, он был просто измотанным, одиноким человеком, пытающимся хоть как-то, хоть чем-то, заплатить за невольное соучастие.

— Мы сами решили идти, — сказала я тихо. Голос звучал чужим, но твёрдым. — И с бандитами… помнишь, у болота? Трое на одного — было неправильно.

Я вспомнила тот крик, что вырвался у меня тогда, помимо воли. Инстинктивное, глубинное неприятие несправедливости. Сейчас всё было в миллион раз сложнее. Несправедливость была вплетена в саму ткань этой страны. Но принцип… принцип оставался.

Каллан смотрел на меня долгим, пристальным взглядом. Он будто впервые действительно видел меня. Не «тихую кузину Алису», а того, кто стоял за этой маской. Того, кто вмешался тогда. И кто сейчас говорил не из страха или расчёта, а из чего-то более глубокого. В его глазах что-то дрогнуло. Не понимание, может. Признание. Он кивнул. Один раз. Резко. Без слов. Затем развернулся и вернулся к своему месту у дерева. Сел, положил жезл рядом, уставился на огонь.

Я осталась сидеть, обхватив колени. Вглядывалась в угли костра, в тлеющие поленья. В их красном свете мерещились лица: хитрое, живое лицо Рилет; жёсткое, измученное лицо Каллана; безликие маски солдат; сухое, пергаментное лицо лорда Феллхарта; и где-то в глубине — серебряные глаза Кайла, моего призрака, моей собственной тени. Того, с кем что-то могло бы и выйти, того, кого я вспоминаю всё чаще.

Закрывать глаза совершенно не хотелось — среди трещин в ледяном свете и шевелящихся теней я впервые разглядела не просто монстра, не просто пешку в чужой игре. Я окончательно разглядела союзника. Израненного, опасного, несущего в себе собственную погибель. Но союзника. Имя ему — Каллан де Верн.

Конец восьмой главы.

Рощу затянуло чёрным бархатом, густым и непроглядным. Даже звёзды, обычно такие назойливо яркие в чистом небе Авалории, сегодня прятались за рваными облаками — будто и они не желали быть свидетелями предстоящего. Воздух стал тяжёлым от влаги и смутного предчувствия; каждый вдох казался глотком ледяного масла — он заполнял лёгкие, но не давал насыщения. Казалось, сама природа затаила дыхание.

Я сидела, прислонившись спиной к шершавой коре старого дуба; его корни, словно каменные пальцы, впивались в землю у моих ног. Вахта была не моей по плану — Каллан ничего не распределял, я просто оказалась здесь, не в силах сомкнуть глаз. Сон бежал от меня как от огня. Тело ныло от усталости, мышцы горели после долгого перехода, но сознание работало с лихорадочной, болезненной ясностью — будто кто-то прочистил мозг раскалённой проволокой, оставив лишь острые края и сверхчувствительность.

Рилет спала в трёх шагах от меня, завёрнутая в поношенный плащ. Её сон оставался неглубоким, тревожным — тело вздрагивало, губы шевелились, беззвучно шепча. Лицо, обычно такое живое и хитрое, в тусклом свете угасающих углей казалось почти детским, беззащитным. Пальцы судорожно сжимали край ткани — будто даже во сне она пыталась удержать что-то, способное ускользнуть.

Мне вдруг стало её жаль — не как попутчицу, а как человека. Такого же загнанного, так же запутавшегося в чужих сетях. Мы обе были мухами, только её паутина сплеталась из долгов и страха, а моя — из призраков и крови. Какая, в сущности, разница? Итог один — мы влипли.