Но главное внимание, помимо воли, притягивал он.

Каллан де Верн сидел у самого края кострища, где угли уже потухли, оставив лишь горсть тлеющей золы. Он не двигался — совсем. Сидел, склонившись, локти на коленях, руки безвольно свисали между ними. В правой — тот самый жезл с синим кристаллом. Он не смотрел на него, просто держал, будто это было продолжение руки: ещё одна кость, лишняя и ноющая.

Его лицо, освещённое снизу слабым свечением углей, казалось вырубленным из тёмного гранита — резкие скулы, твёрдый подбородок, тонкие губы, сжатые в белую полоску. Но глаза… глаза были открыты и смотрели в никуда, в точку где-то перед собой, в темноту за пределами круга света. В них не было ни сна, ни бодрствования — лишь глубокая, мучительная концентрация, направленная внутрь.

Он вёл безмолвный диалог — не с нами, не с миром, а с тем, что сидело внутри. С тем ледяным сердцем, с той сущностью, что пульсировала в его груди. Я уже видела это через Осколок, но сейчас, даже без чёрного зеркала, присутствие ощущалось почти осязаемо. Воздух вокруг сгущался и холодел. От него исходила тихая вибрация — не звук, а скорее глухой гул, который чувствуешь не ушами, а костями.

Не удержалась. Пальцы сами потянулись к карману, нащупали гладкую, ледяную поверхность. Не вытаскивая Осколок, я лишь прикрыла его ладонью, направила в сторону Каллана и заглянула краем глаза в отражение, спрятанное в складках ткани.

Монохромный мир артефакта обнажил драму, разворачивавшуюся под спокойной внешностью. Его человеческий силуэт в отражении дрожал, словно мираж в зной. Контуры расплывались, становились полупрозрачными. А в центре груди — то самое «сердце». Оно горело теперь не ровным ледяным светом, а пульсировало неровно, судорожно: вспышки то вспыхивали ослепительной белизной, почти невыносимой для внутреннего взора, то затухали до тлеющего тусклого свечения. И трещины… Они расходились от эпицентра, как паутина, будто удары молота по хрусталю — тонкие, тёмные, глубокие линии, по которым струилось нечто не свет и не тьма, а словно лилово-чёрное инопланетное сияние, от которого сводило желудок. Казалось, ещё немного — и этот хрустальный шар разлетится вдребезги, выпустив на волю то, что было заточено внутри.

И снова эта тень. Отбрасываемая угасающими углями на землю за его спиной, она казалась обычной — просто сгорбленной фигурой сидящего человека. Но в Осколке… в Осколке она жила собственной жизнью. Тот же крылатый, измождённый контур, похожий на скрюченного дракона, выношенного в неволе. И она шевелилась. Медленно, едва уловимо. Её «голова» поворачивалась из стороны в сторону, будто прислушиваясь; крылья, больше напоминавшие сломанные костяные лучи, вздрагивали.

Она была не отражением — она была сущностью. И пребывала в агонии. Движения её излучали такую глубокую, древнюю, нечеловеческую муку, что даже через бездушную поверхность Осколка меня пронзила волна чужого страдания. Она была прикована к тому свету в его груди невидимыми цепями, которые впивались в её эфирную плоть с каждым его болезненным вздохом. Свет и тень. Тюремщик и узник. Или два узника в одной клетке, обречённые мучить друг друга вечность?

Тень резко метнулась в мою сторону.

Я отвела взгляд, судорожно сглотнув. В горле стоял ком. Холод Осколка жег ладонь, но разжать пальцы было невозможно — он оставался окном в истину, ужасную, но единственную. И эта истина открывала: Каллан де Верн не просто сражался с внутренним демоном. Он сам был полем битвы.

В этот самый момент, будто по незримому сигналу, лагерь пришёл в движение.

Никакой команды. Ни единого звука.

Солдаты — те семеро «особых пустых», что до сих пор стояли по периметру, неподвижные, как каменные изваяния, — разом ожили. Нет, не ожили. Запустились, точно сложный механизм, чьи шестерни внезапно пришли в зацепление.

Их движения были абсолютно синхронными, лишёнными малейшей индивидуальности. Один поднял арбалет, проверив тетиву тонкими, точными движениями пальцев. Второй рядом в тот же миг вытащил нож, провёл большим пальцем по лезвию, не глядя. Третий поправил ремень нагрудника, затянув его ровно на одну застёжку. Четвёртый повернулся на месте, осматривая свой сектор — поворот головы ровно на девяносто градусов.

Это была не подготовка воинов к бою. Это был ритуал. Бесчувственный, отточенный, жуткий в своей безупречности. Они были не людьми, а функциональными единицами, выполняющими предписанный алгоритм. И делали всё в полной тишине: ни звяка металла, ни скрипа кожи, даже дыхания не было слышно — лишь лёгкий шорох ткани да едва уловимый скрежет стали о сталь.

От этого зрелища кровь стыла в жилах — гипнотического, отвратительного. Я смотрела, не в силах оторваться, как они — будто марионетки, управляемые одной рукой — совершали однообразные, жизненно важные и при этом абсолютно безжизненные действия. Они не боялись, не сомневались, не надеялись. Просто были инструментами, и кто-то — Каллан или сама система — запустил их на выполнение задачи.

И тут из тьмы, из чащи за пределами нашего лагеря, возникла ещё одна фигура. Такой же солдат в серой униформе, с таким же пустым, устремлённым в никуда взглядом. Он шёл прямо, не скрываясь, шаги его были мерными и беззвучными, как у остальных. Разведчик? Раньше я его не замечала. Сколько времени он провёл там, в ночи, выслеживая?

Он подошёл к Каллану, остановился в двух шагах и щёлкнул каблуками — единственный звук, резкий и сухой, точно выстрел. Губы шевельнулись, произнося беззвучный рапорт.

Каллан даже головы не повернул. Лишь слегка кивнул — едва заметное движение подбородка. Разведчик развернулся с той же механической точностью и влился в строй готовящихся солдат, начав проверять оружие. Теперь их было восемь. Восемь пустых сосудов. Восемь идеальных убийц.

Несколько минут растянулись в вечность. Затем Каллан пошевелился — медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом. Сначала поднял голову, потом встал. Его фигура на фоне тлеющих углей казалась огромной, почти монолитной. Он отряхнул плащ, сделал шаг, и нога мягко ступила на землю без единого звука. Начал обходить периметр.

Не так, как обычно делают командиры — не с вопросами, не с ободряющими похлопываниями по плечу. Он шёл мимо них, как мимо деревьев или камней. Взгляд скользил, не задерживаясь, не видя в них людей. Видел только функциональность. Исправность. Готовность. Он был оператором, проверяющим состояние инструментов перед использованием. И от этого становилось ещё страшнее.

Его путь привёл ко мне. Я сидела, замирая, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он остановился в двух шагах, и его тень упала на меня, перекрыв слабый свет углей. Подняла голову, встретила его взгляд. В глазах не было той внутренней бури, которую я видела через Осколок. Осталась лишь ледяная, вымороженная до дна решимость — и усталость, настолько глубокая, что, казалось, она съела изнутри всё, кроме воли.

Он заговорил тихо — голос низкий, хрипловатый от долгого молчания, но абсолютно чёткий, без эмоций:

— Разведчик обнаружил банду. Они в получасе ходьбы к северо-востоку, у подножия каменной гряды. Спит большая часть. Часовые есть, но их мало и они небрежны.

Сделав паузу, он на мгновение отвел взгляд от меня, скользнул глазами по спящей Рилет, потом вернулся.

— План меняется. Выдвигаемся до рассвета, через три часа. В предрассветном сумраке их реакция будет замедлена. Вы с сестрой останетесь здесь. Ждите.

Ещё пауза, более тяжёлая. Он сжал жезл в руке, кристалл слабо вспыхнул синим.

— Если к полудню мы не вернёмся — уходите. На восток, в сторону границы с Озёрными землями. Карн-Дум для вас больше не безопасен. Без меня… вы будете слишком заметны. Слишком много вопросов.

В его словах не было заботы, не было рыцарского жеста защиты дам. Это был холодный, расчётливый анализ ситуации. Мы были обузой — проблемой, которую он временно прикрывал своим сомнительным статусом. И если его не станет, эта защита исчезнет… Нас либо превратят в «пустых» манипуляциями Нилрема, либо оставят красными разводами на камнях у главных ворот.