Трибуны заревели.

Рамор ударил снова, уже снизу, пытаясь выбить ноги. Брут перепрыгнул дубину с грацией падающего шкафа, приземлился и поймал её обеими руками.

На несколько секунд они замерли.

Рамор тянул оружие на себя. Мышцы на его руках встали тяжёлыми жгутами. Брут держал другой конец и смотрел на него почти скучающе.

Потом потянул.

Рамор сделал шаг вперёд.

Ещё один.

Его лицо изменилось первым. Не страх — удивление. Очень чистое и почти детское.

Брут вырвал дубину из чужих рук, отшвырнул её за красную линию и ударил плечом в грудь.

Рамор весил, наверное, больше двух обычных мужчин. Он всё равно отлетел.

Не далеко. Достаточно, чтобы упасть на спину и сразу перекатиться. Он вскочил, бросился вперёд уже без оружия и обхватил Брута за корпус. Толпа снова взорвалась. Два огромных тела сцепились в центре круга.

Я ждала борьбы.

Её не случилось.

Брут поставил ноги шире, поддел руки Рамора снизу и выпрямился.

Мужчина с Южных островов оторвался от земли.

На трибунах стало слышно, как кто-то уронил кружку.

Брут поднял его выше, перехватил за пояс и швырнул за красную линию. Не в каменный борт. Не головой. Просто достаточно далеко, чтобы судье не пришлось спорить.

Рамор перекатился, сел и несколько секунд смотрел на арену так, будто подозревал её в мошенничестве.

Судья поднял жезл.

— Победа участника сто восемьдесят один!

Бой длился меньше минуты.

— И это букмекеры пытались честно рассчитать, — сказала Рокси.

— Я рассчитал, — ответил Брут, возвращаясь к нам. — Не сломал мужичка и ладно.

Рамор уже поднялся. Он подошёл к Бруту, сказал что-то на незнакомом языке, потом хлопнул его ладонью по плечу так, что я бы после такого записалась к травматологу. Брут ответил тем же. Кажется, международная дипломатия иногда действительно проста.

Я почти пропустила лекаря.

После первого боя Брута проверяли у общего стола. Теперь к нему подошёл другой человек — пожилой, с белой полосой ткани на рукаве. Сначала осмотрел вчерашний порез, потом попросил Брута приложить ладонь к плоскому контрольному камню.

— Опять? — спросил Брут.

— После второго круга положено.

Ложь прозвучала буднично. Я знала, потому что двоих предыдущих победителей никто повторно к камню не водил.

Я заняла место у соседней стойки и сделала вид, что сверяю дощечки.

Под пальцами Брута камень не вспыхнул. Только по внутреннему краю появилась узкая янтарная полоса. Не яркая, как у Сейры. Почти бесцветная. Лекарь нахмурился и попросил его сжать металлическую скобу.

— Сильнее.

— Я сломаю.

— Не сломаете.

Брут сжал.

Скоба выгнулась и лекарь выругался себе под нос.

— Я предупреждал, — сказал Брут.

Браслет на его запястье оставался тёмным. Никакой попытки активировать заклинание. Никакого сигнала нарушения.

Лекарь записал что-то на маленькой дощечке и поднял глаза на старшего писца.

Тот не сделал красной черты. Вместо этого отложил дощечку в сторону.

Через минуту к столу подошёл мужчина без лекарских знаков — серый ворот, тонкий серебряный шнур у плеча. Не сова. Не красная нить. Он выслушал врача, посмотрел на Брута, затем поставил на обороте дощечки короткий знак.

Только после этого писец переложил её в отдельную стопку.

Два сигнала.

Медицинский и административный.

Я не видела красной отметки. Не знала, что именно написал второй человек. Но цепочка существовала перед глазами: странность заметил лекарь, решение подтвердил кто-то другой, и документ ушёл не туда, куда отправляли обычных победителей.

— Всё? — спросил Брут.

— Всё, — ответил писец.

Его отпустили.

Ни дополнительного осмотра. Ни закрытой двери. Пока.

Я записала только то, что видела: 181, второй бой, повторная проверка, янтарный фон, скоба, второй служащий, отдельная дощечка.

Рука чуть дрогнула на цифрах.

Третий случай.

Не доказательство. Но впервые версия о пассивных свойствах перестала держаться на двух исчезнувших людях.

— Что? — спросила Рокси, заметив мой взгляд и подойдя поближе.

— Ничего, что можно сказать вслух посреди двора.

Брут усмехнулся.

— Значит, про меня.

— Значит, ты опять слишком большой для кого-то, кто может принести пользу.

— Ну… Это не новость.

Рилет появилась через полчаса с мужчиной, который выглядел так, будто торговал не информацией, а правом не задавать вопросов. Невысокий, сутулый, в сером жилете носильщика. На левом сапоге засохла белая глина.

— Это Тирн, — сказала Рилет. — Он умеет перемещать вещи из места, где они есть, в место, где их потом никто не ищет.

— Я таскаю ящики, — обиделся Тирн.

— Именно так я и сказала.

Он потребовал две серебряные монеты прежде, чем согласился говорить. Рилет дала одну.

— Вторая после полезной части.

Тирн рассказал, что закрытые тележки из лечебного сектора уходят через северные служебные ворота и дальше на склады возле площади.

Я посмотрела на его сапог.

Белая глина встречалась у нижнего спуска под западными трибунами. Каллан принёс её на каблуках ночью, когда проверял тоннель. Северный двор был вымощен чёрным камнем и сухим щебнем.

— Вы сегодня были у северных ворот? — спросила я.

— Весь день.

— Тогда откуда это?

Тирн опустил взгляд.

— Что?

— Светлая глина на левом сапоге. Такая же лежит под западным лечебным сектором. На северном дворе её нет.

Он молчал.

Рилет улыбнулась.

— Вот сейчас началась полезная часть.

Тирн потребовал вторую монету.

Получил половину.

Правда оказалась менее эффектной. Тележки действительно иногда шли на север. Обычные. Те, что получали совиную пломбу, спускали вниз через старый технический проход. Тирн дважды помогал толкать их по склону. Внизу груз принимала другая смена.

— Кто?

— Не знаю.

— Форма?

— Серые куртки. Иногда чёрные плащи. Без лекарских знаков.

— Люди внутри?

Он дёрнул плечом.

— Ящики.

— Вы видели?

— Нет.

— Тогда не знаете.

Тирн посмотрел на меня с раздражением.

— Я слышал, как кто-то кашлял.

— Когда?

— Вчера.

— Один раз?

— Несколько.

— Мужчина, женщина?

— Не знаю.

Я не стала произносить имя Олвина или Сейры.

— Куда ведёт тоннель?

— В городской служебный двор за старой баней. Потом тележки меняют. Дальше не моё дело.

Вот и вторая половина монеты.

Перед тем как уйти, я провела маленькую проверку, которую откладывала с утра.

В западном коридоре были три двери с одинаковыми совиными пломбами. У первой жетон раньше нагревался рядом с тележкой. Я остановилась возле второй, затем третьей. Медный круг оставался холодным.

Рилет прислонилась плечом к стене.

— Может, сломался?

— Может.

Мы вернулись к первой двери. Холодно.

Потом прошли мимо зажима с совой на писцовом столе. Ничего.

Я завернула жетон обратно в ткань. Отрицательный результат тоже был результатом.

Сова сама по себе его не включала. И мне это совсем не понравилось.

Спуск в нижний тоннель нашли по колёсам.

Не по тайной руне, не по Осколку и даже не по одному из удивительно разговорчивых преступников Рилет. На каменном склоне остались две параллельные полосы, где железные ободы годами стирали край ступеней. Одна из плит была разбита свежее остальных. В щели застрял комок светлой глины.

Каллан ждал нас у хозяйственного навеса.

— Охрана меняется после полуденного звона, — сказал он. — Две минуты двор почти пустой. Внизу есть ворота в город. Я останусь здесь. Если не вернётесь к следующему звону — пойду за вами.

— Нет, — сказала я. — Если мы не вернёмся, ты не лезешь следом. Смотришь, куда нас повезут, и держишь маршрут.

Его челюсть напряглась.

— Если будет выбор между маршрутом и вами — выберу вас.