Каллан кивнул. Один раз. Резко. Он ожидал этого. Возможно, даже знал.

— Однако, — Феллхарт сложил пальцы домиком, и в его позе появилось нечто, отдалённо напоминающее заинтересованность, — Капитул Карн-Дума ценит… лояльность. И готов предоставить возможность проявить себя. И, возможно, несколько… реабилитировать положение вашего дома. Запрос на это поступил из Святилища.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Проблема, с которой вы столкнулись, сир де Верн, не единична. Банда, известная как «Банда Лоуренса», действует в окрестностях Карн-Дума уже несколько месяцев. Они атакуют именно караваны с поставками для Капитула — провиант, строительные материалы, стратегическое сырьё. И что самое любопытное — они знают расписание, маршруты.

Феллхарт откинулся на спинку кресла, впервые открыто продемонстрировав человеческую усталость. Но его водянистые глаза всё так же смотрели на Каллана без эмоций.

— Гарнизон занят поддержанием порядка внутри стен и на главных трактах. У него нет ресурсов на зачистку болот, где скрываются бандиты. Но… — он жестом подчеркнул слово, — рыцарь из дома, всё же… приближённого к короне, пусть и в плачевном положении, мог бы возглавить карательную экспедицию. Показать, что даже в нынешних обстоятельствах дом де Вернов помнит о долге перед короной.

Он выдержал паузу, потом продолжил, и каждый его звук был отточен, как лезвие гильотины:

— Мы предоставим отряд. Особых солдат. Эффективных и не отвлекающихся на лишнее. Вам нужно будет лишь указать им цель. Координаты лагеря банды, если они вам известны. Или… помочь им эти координаты найти. Вы ведь были на месте нападения. Видели следы. Слышали, возможно, разговоры.

Это не было предложением. Это был приказ, замаскированный под милость. «Особые солдаты» — это могли быть те же големы в доспехах, бездушные и беспощадные. А Каллан должен был вести их, стать их командиром, запачкать руки в крови, которая, возможно, была не совсем преступной. И всё это — чтобы «реабилитировать положение». Чтобы доказать, что дом де Вернов всё ещё полезен. Что его можно использовать.

Каллан сидел молча, лицо непроницаемо. Но я видела, как работают шестерёнки в его уме. Он взвешивал. У него не было выбора. Отказ означал бы окончательную опалу, возможно, арест по надуманному обвинению. Согласие — стать орудием в руках тех, кто уничтожил его семью. Или, что хуже, тех, кто просто использовал его как удобный инструмент.

Он медленно поднял голову. Встретил взгляд Феллхарта. И в его ледяных глазах я увидела не покорность, а холодное, безжалостное решение. Он принимал правила игры. Но не сдавался.

— Я согласен, — произнёс он, и голос был твёрд, как камень под ногами. — При условии, что мои спутницы будут неприкосновенны. И что после успешного завершения миссии… будут рассмотрены вопросы о восстановлении некоторых прав моего дома.

Он говорил на языке системы. Выдвигал условия. Показывал, что его можно использовать, но не бесплатно.

Феллхарт едва заметно кивнул, будто ожидал этого.

— Разумеется. Ваши спутницы будут под защитой Капитула. А что касается прав вашего дома… — он сделал паузу, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на намёк на веселье, если бы лицо было способно на это, — успешное выполнение задания всегда положительно влияет на… репутацию. В любом случае это будет зависеть уже не от меня.

Он сделал знак рукой молодому человеку у двери. Тот шагнул вперёд, протянул Каллану другой пергамент — уже исписанный, с печатями внизу.

— Ваши инструкции и полномочия. Отряд будет ожидать вас в процедурной. Время не терпит.

Каллан взял пергамент, даже не взглянув на него. Свернул, сунул за пазуху. Феллхарт снова взял со стола какую-то бумагу, погрузился в чтение, словно мы уже перестали существовать. Встреча была окончена.

Мы поднялись со скамьи. Рилет кивнула мне, её лицо было бледным, глаза — слишком широко раскрытыми. Она обменялась со мной взглядом, и одними губами, беззвучно, произнесла: «Нас посылают на убой?» Я не ответила. Просто отвела взгляд, потому что ответ был очевиден. Будет чудом, если всё закончится хорошо.

Молодой человек в сером открыл дверь и жестом показал выходить. Мы снова оказались в огромном, пустом зале. Провожающий, не оглядываясь, повёл нас.

Каллан повернулся.

— Пойдёмте, — сказал он просто.

Его шаги отдавались в пустом зале глухими, отрывистыми ударами. Мы с Рилет последовали за ним, но я оглянулась на ту самую дверь, за которой только что решилась наша судьба. И поняла, что только что увидела не просто бюрократическую процедуру.

Молодой человек в сером шёл впереди, его тень скользила по полированному полу, будто он был не человеком, а частью механизма, направляющей шестерёнкой. Мы не пошли к свету, к выходу. Мы пошли вниз.

С каждым пролётом широких, пустых лестниц воздух снова менялся. Исчезал запах пыльного пергамента, его вытесняли резкие, чуждые ароматы. Сначала — горячий металл, масло, гарь. И под всем этим, в основе, сладковатый и тошнотворный запах формалина, хлороформа, химической чистоты, пахнущей смертью. Дышать становилось тяжело не от нехватки воздуха, а от его состава — он казался насыщенным невидимыми частицами чужой воли.

Стены преображались на глазах. Грубый тёмный базальт, внушавший хоть какое-то почтение к древности и силе, сменился гладкими, холодными панелями из серо-стального сплава. Они были отполированы до слепящего в свете матовых светильников блеска, в них отражались наши искажённые, уставшие лица. Местами в стены были вмонтированы листы совершенно чёрного стекла — непроницаемые, поглощающие свет.

Рядом шагала Рилет. Я чувствовала её напряжение не как эмоцию, а как физическое поле — сжатое, готовое к удару или бегству. Её глаза, обычно такие живые и быстрые, теперь методично, с холодной расчётливостью сканировали каждый сантиметр пространства. Она искала не только ловушки, но и щели. Информацию. Шанс. Она уже не была попутчицей — она была хищницей в логове большего хищника, и её инстинкт выживания требовал добычи. Она должна была отдать информацию за долг, но сперва нужно было хоть какую-то информацию добыть.

Каллан шёл впереди, между нами и проводником. Его спина в отчищенных до блеска доспехах была прямой, как клинок, но я видела мельчайшие детали: напряжение мышц шеи, неестественную неподвижность плеч. Он погрузился в себя, в ту внутреннюю крепость, воздвигнутую за долгие годы. Его ум, отточенный в боях и интригах, работал.

Проводник остановился перед дверью без ручки, таблички, каких-либо признаков — просто гладкая металлическая поверхность. Он приложил ладонь к определённому месту. Тихий щелчок — и дверь беззвучно уехала в стену.

Запах ударил в лицо волной — гремучая смесь раскалённого металла, химикатов, озона и сладкой медицинской гнили. Помещение за дверью было просторным, высоким, и его обстановка сводила с ума своей противоестественностью. Слева — кузница: массивные станки, тиски, печи. Справа — операционная: столы с ремнями, системы из колб и трубок с цветными жидкостями. А прямо, до самого потолка — полки алхимической лаборатории: склянки, реторты, весы. И повсюду на стенах — чертежи. Не просто чертежи. Схемы, испещрённые цифрами, линиями и странными, угловатыми символами, похожими на руны, но лишёнными какой-либо магической элегантности. Они выглядели инструкциями по сборке. Или по разборке.

В центре этого безумия, спиной к нам, стоял человек, изучающий один из таких чертежей. Он обернулся.

Мужчина лет тридцати, невысокий, сухощавый. На нём — серая мантия поверх практичного кожаного камзола, увешанного инструментами. Но главное — руки. От запястий до локтей — латунные наручи, покрытые угловатыми рунами. От них исходило слабое, искрящееся свечение, будто по металлу бежал невидимый ток. На носу — очки с линзами разной толщины. Лицо было острым, умным, с высоким лбом и пронзительными глазами, но в них не было ни тепла, ни любопытства к нам. Лишь аналитический блеск, как у учёного, рассматривающего новый, потенциально интересный штамм бактерий.