— Рыцарь де Верн, — произнёс он наконец. Голос был тихим, сухим, без интонаций, как шелест переворачиваемой страницы. — Прошу, присаживайтесь.

Он жестом указал на единственный стул перед столом — прямой, жёсткий, с высокой спинкой, обитой тёмной кожей. Каллан кивнул, подошёл и сел, положив руки на колени. Его доспехи неприятно заскрипели. Спина оставалась идеально прямой, военная выправка была видна даже здесь, в кабинете.

Феллхарт перевёл свой водянистый взгляд на нас с Рилет.

— Ваши… спутницы могут разместиться там, — он махнул тонкой, костлявой рукой в сторону угла комнаты, где стояла простая деревянная скамья без спинки. — Если им будет удобно.

Это была не просьба, не предложение. Удобно или нет — не имело значения. Мы здесь, потому что нас терпят. Пока.

Мы с Рилет переглянулись. В её глазах мелькнула вспышка ярости, но она мгновенно погасла, сменившись холодной, расчётливой покорностью. Она кивнула, и мы прошли к скамье, уселись. Дерево было жёстким, холодным, неудобным. У двери остался стоять тот же молодой человек в сером. Он не двигался, не дышал, казалось, просто слился с деревянной обшивкой стены.

Лорд Феллхарт отодвинул в сторону несколько свитков, взял со стола тонкую папку из тёмной кожи и раскрыл её. Внутри лежали аккуратно исписанные листы пергамента.

— Для начала, сир де Верн, прошу прощения за формальности, но положено оформить отчёт о происшествии с караваном, который путешествовал под вашим командованием, — начал он, и голос зазвучал как заученная, отточенная процедура. — Для полного понимания картины и… возможной компенсации ущерба.

Он начал задавать вопросы. И это был не допрос в привычном понимании — с криками, угрозами, давлением. Это была безупречно вежливая, педантичная, смертоносная по своей точности процедура.

Вопросы касались всего: точный маршрут каравана от Стек-он-Тента, состав груза с указанием марок ткани, сортов специй, веса металла, количество возниц и охраны, их имена (Феллхарт сверялся со списком в папке, кивая, когда Каллан называл правильные), время прибытия на ночлег у Мёртлого болота, даже погодные условия того вечера.

Каллан отвечал чётко, кратко, без эмоций. Голос был ровным, но я слышала лёгкую хрипотцу усталости, напряжение, которое он сдерживал. Он знал эту игру. И играл по правилам.

Но чем дальше, тем больше я понимала страшную вещь: у Феллхарта уже были ответы. Или, по крайней мере, часть из них. Он не просто записывал — он сверял. Его вопросы были уточняющими, ловящими на нестыковках. Когда Каллан упомянул, что один из возниц, старик Шолус, жаловался на боли в спине ещё до выхода из портового города, Феллхарт кивнул и сделал пометку на полях, будто это подтверждало какую-то его теорию. Когда Каллан описал примерное количество нападавших — пять-шесть человек, не считая засады, — Феллхарт беззвучно пошевелил губами, будто сверяясь с внутренним списком. У Капитула уже было донесение. От кого? Выживших не было. Или… или нападение было спланировано. Или Капитул знал о нём заранее.

Феллхарт закрыл папку, отложил её в сторону. Затем взял со стола другой том — огромный, в потрёпанном кожаном переплёте, с позолоченным тиснением на корешке, изображающим герб: ящерицу на горе. Медленно, с почти благоговейной осторожностью открыл его, перелистнул несколько страниц, покрытых плотными колонками текста и геральдическими рисунками.

— Теперь, для полного оформления отчёта, сир де Верн, прошу уточнить некоторые… геральдические нюансы, — произнёс он, и в голосе впервые появился оттенок чего-то — не эмоции, а скорее профессионального интереса коллекционера, рассматривающего редкий экземпляр. — Ваш герб — «Ящерица на Горе». Не самый распространённый в геральдике Арториуса. Вернская долина… любопытное место.

Он поднял глаза с книги и посмотрел на Каллана — не прямо, а как бы сквозь, на пустое пространство за его спиной, где мог бы висеть щит с тем же гербом.

— Ваш дед, лорд Эдгар де Верн, известен как умелый управленец. Скромные, но стабильные доходы. Лояльность трону… на должном уровне. — Феллхарт сделал паузу, перелистнул страницу. — Но интересна, конечно, ваша матушка.

Воздух в комнате, и без того спёртый, стал гуще. Каллан не шелохнулся, но я видела, как побелели его пальцы, впившиеся в колени на слове «матушка». Рилет, сидевшая рядом со мной, замерла, её дыхание стало тише — она словно хищник почуяла секрет.

Феллхарт, не обращая внимания на напряжённость, продолжал своим сухим, безжизненным голосом:

— Ваша мать, известная ткачиха Элейн… славилась своим искусством — её наряды часто закупали для столичных балов. А ещё современники упоминают о её… необыкновенной красоте. Красоте, которая, как известно, привлекает внимание. Очень высокое внимание.

Он снова перелистнул страницу, нашёл нужный фрагмент, провёл по нему тонким, жёлтоватым пальцем, который зачем-то задумчиво помусолил во рту.

— Когда милость высокого покровителя сменяется… охлаждением, последствия бывают суровы. Особенно если получатель милости начинает считать её своей по праву. Требовать и претендовать.

Теперь он поднял глаза и посмотрел прямо на Каллана. Его водянистые глаза были пусты, но в них читалось холодное, безжалостное понимание давнишней ситуации.

— «Опала» — удивительно педагогический инструмент, сир де Верн. Она падает не только на провинившегося, но и на всё его окружение. На весь дом, я бы сказал. Чтобы другим было неповадно мечтать о том, на что у них нет прав. Ни по крови… ни по её отсутствию.

Последние слова он произнёс с едва уловимой, леденящей душу интонацией. Имя Арториуса не было произнесено, но оно висело в воздухе — тяжёлое, ядовитое, как запах миндаля перед смертью. Все всё поняли. Мы с Рилет — уж точно. Вся история Каллана, вся его жизнь, его положение — всё было расписано в этих сухих строчках. Он был сыном ткачихи, известной красавицы, которую соблазнил — или почти соблазнил — король. И когда интерес короля угас, а мать, возможно, попыталась что-то требовать, на весь дом Вернов обрушилась его ярость. Их не изгнали, не казнили — их просто опустили. Лишили милости, оставив лишь призрак былого статуса. Чтобы все видели: вот что бывает с теми, кто забывает своё место. Долина Вернов стала музейным экспонатом, показывающим, каким может быть Арториус.

Комната погрузилась в тишину. Каллан сидел неподвижно, лицо — каменная маска. Но я видела мелочи: капли пота на висках, дрожь в уголке губ, которую он с бешеной силой подавлял. Отклонившись на скамье и немного спрятавшись за Рилет, я навела Осколок на Каллана.

Его человеческая форма будто треснула изнутри. Из неё вырывались клубы боли — тёмно-багровые, почти чёрные, шипящие, как раскалённое железо в воде. И ярость — ослепительно-белые, режущие вспышки. И глубочайшее, всепоглощающее унижение — грязно-жёлтое, липкое, обволакивающее всё. Но в центре его груди, там, где было то ледяное, треснувшее сердце-свет, ничего не изменилось. Оно оставалось замороженным, неподвижным, будто даже эта адская буря эмоций не могла его растревожить.

Феллхарт наблюдал за Калланом несколько секунд, словно давая словам просочиться в самое нутро, достичь нужного эффекта. Затем медленно закрыл том, положил его на стол с тихим стуком.

— Однако, — продолжил он, и голос снова стал безжизненно-деловым, — мы отвлеклись. К делу.

Он взял со стола ещё один лист — бланк с печатями.

— Что касается компенсации за утраченный караван… — вздохнул, едва заметно, будто сожалея о неизбежном. — К сожалению, формальные препятствия не позволяют произвести выплату из казны. Караван не был застрахован через гильдию Капитула, а контракт, как выяснилось, имел… некоторые процедурные недочёты. Ваш наниматель в Стек-он-Тенте при его оформлении не учёл новые поправки к торговому уложению — уж не знаю, намеренно или нет.

Он посмотрел на Каллана, и в его глазах не было ни злорадства, ни сожаления. Лишь факты, как прогноз погоды: дождь. Ничего личного.

— Таким образом, материального возмещения не будет, ни владельцу каравана по причине гибели, ни вам как единственному выжившему. Увы.