Мы сидели у костра втроём. Огонь отбрасывал пляшущие тени на лица, делая их то зловещими, то почти родными. Тишина стояла не напряжённая, а та, что бывает после долгого трудного дня пути, когда усталость притупляет чувства, оставляя лишь смутное, тёплое ощущение покоя.

Каллан, по своему обыкновению, сидел чуть поодаль, лицом к темноте, спиной к огню. Но замечала, как он косится на нас, на пламя, на мои руки, чистящие картошку. И во взгляде, когда смотрел на меня, проступало что-то человеческое. Не ледяное — живое.

Солнце окончательно село за горизонт, оставив лишь багровую полосу, что медленно таяла, уступая густой тёмной синеве. Костёр горел ярко, весело потрескивая, отгоняя ночную тьму.

Рилет разлила дымящуюся похлёбку по мискам. Ели молча, но молчание было уютным, домашним — молчание уставших, но довольных путников, знающих, что сегодня есть крыша (пусть и небо) и горячая еда.

Смотрела на Каллана. Огонь освещал лицо, делая глубокие тени под глазами ещё заметнее, а свежий синяк на скуле — моей работы — почти чёрным. Он поймал взгляд, и на мгновение показалось, что хочет что-то сказать. Но промолчал, только чуть заметно кивнул, будто отвечая на мысли.

«Завтра новый день, — подумала, отводя взгляд. — Новая дорога. И мы будем идти по ней вместе».

Рилет, покончив с едой, довольно откинулась назад, опершись на локоть, и, глядя на звёзды, мечтательно протянула:

— Хорошо-то как... Выбрались. Завтра ещё день пути, а там и до парома доберёмся. Я так считаю, это лучший день за неделю.

Замолкла, и тишина снова стала полной, наполненной лишь потрескиванием костра да далёким стрекотом цикад.

Каллан молчал, но, когда снова взглянула на него, увидела на губах ту самую кривую, едва заметную усмешку. И он коротко, почти неуловимо, кивнул, соглашаясь с Рилет.

Я проснулась от птичьего щебета.

Звук настолько непривычный, что первые секунды просто лежала, не открывая глаз, пытаясь понять, где нахожусь. В Карн-Думе птицы не пели — их либо съели, либо сами разлетелись от каменного смрада. Здесь же, под открытым небом, голоса рассыпались серебряными колокольчиками, перекликались, заливались на все лады.

Приоткрыла глаза. Надо мной — высокое бледно-голубое небо с редкими перистыми облаками. Солнце только взошло, косые лучи золотили верхушки холмов, но в низине, где разбили лагерь, ещё держалась утренняя прохлада.

Лежала, завёрнутая в свой плащ — Калланов висел на суку, просыхая после ночной росы, — и смотрела в небо. Мысли текли медленно, тягуче, как утренний мёд, если б его здесь можно было найти. Никаких «надо вставать и бежать», никакого «сейчас схватят». Только чистое небо, птицы и странное, почти забытое чувство покоя.

Рядом слышалось мерное, чуть присвистывающее сопение. Рилет спала, свернувшись калачиком у потухшего костра, укрытая с головой плащом. Из-под ткани торчала только растрёпанная макушка да кончик носа.

Каллана на его месте не было. Там, где сидел вечером, прислонившись к дереву, темнела лишь примятая трава.

Села, чувствуя, как каждый мускул отзывается привычной ноющей болью — такой же частью меня, как дыхание. Огляделась.

Он стоял на вершине холма.

Фигура чётко вырисовывалась на фоне восходящего солнца — тёмный, почти чёрный силуэт с развевающимся на ветру плащом. Стоял спиной к лагерю, лицом к дороге, и смотрел туда, где за горизонтом остался Карн-Дум. Или вперёд, куда мы шли — отсюда не разглядеть.

Неподвижен, как изваяние. Только плащ трепыхался на ветру, выдавая в нём живого человека, а не каменную статую с гербом ящерицы.

«Он вообще спит когда-нибудь? — подумала, разглядывая прямой, жёсткий силуэт. — Или внутренний демон подменяет во время отдыха? Может, сон не нужен, как тем… пустым солдатам?»

Мысль неприятная, колючая. Отогнала. Нет, он человек. Слишком человеческий в своей усталости, в вечно напряжённой линии плеч, в том, как сжимал зубы, когда думал, что никто не видит. Просто… другой. Сломанный по-своему. Но не пустой. Нет, не пустой.

Рядом заворочалась Рилет, засопела громче, чихнула и окончательно проснулась. Из-под плаща показалась взлохмаченная голова, заспанное лицо с припухшими глазами.

— Утро, — констатировала хрипло, садясь и потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Ненавижу просыпаться на земле. Спина дубовая, шея не ворочается… А этот где? — кивнула на холм, где стоял Каллан.

— Там. Всё утро стоит.

Присмотрелась, щурясь на солнце, хмыкнула:

— Сторожевой пёс. Или статуя командорская. Смотреть — у самой спина болит от такой выправки.

Поднялась, отряхнула плащ, накинула на плечи и деловито направилась к ручью умываться. Последовала примеру.

Вода ледяная, обжигающая. Плеснула пригоршню в лицо — едва не взвизгнула, дыхание перехватило от холода. Но когда отступило первое ошеломление, стало хорошо. Чисто. Глаза открылись шире, сон как рукой сняло.

Вернулись к лагерю — Каллан уже спустился с холма и деловито раздувал угли костра. Делал с той же методичной сосредоточенностью, что и всё остальное. Увидев нас, коротко кивнул.

— Завтракаем и выступаем. К вечеру нужно дойти до парома.

— Есть, капитан! — дурашливо козырнула Рилет, но тут же посерьёзнела, увидев его лицо. Каллан на выходку даже бровью не повёл.

Завтрак быстрый и скудный: вчерашняя похлёбка, разогретая на скорую руку, хлеб, вода. Никаких изысков — только топливо для тела, чтобы тащить его дальше по пыльной дороге.

Мы ели молча. Вернее, Рилет не молчала, а жевала с таким смачным чавканьем, что я невольно поморщилась — но делала она это не со зла, а просто потому, что не умела ничего наполовину. Даже есть.

Поймала на себе её взгляд. Переводила глаза с меня на Каллана и обратно, и в зрачках загорался тот самый хитрый, оценивающий огонёк, что я уже научилась распознавать. Означал он: «Я что-то задумала, и вам это не понравится».

Внутренне напряглась, но виду не подала — пусть думает что хочет.

Вышли, едва солнце поднялось выше холмов. Рилет повела Гнидку в поводу, напевая тот же мотивчик, что вчера. Каллан занял привычное место в арьергарде. Я шла между ними, чувствуя себя зажатой в тиски: с одной стороны болтовня Рилет, с другой — ледяное молчание.

Дорога вилась через равнину бесконечной серой лентой. Солнце поднималось всё выше, и вместе с ним поднималась жара. Воздух дрожал над выжженной травой, пыль лезла в глаза, нос, скрипела на зубах. Вытирала пот рукавом, но он выступал снова, заливая глаза солёной влагой.

Каллан, идущий сзади, заметил. Почувствовала его взгляд раньше, чем услышала шаги. Приблизился — передо мной возникла рука, сжимающая флягу.

— Пей, — коротко сказал.

Жест настолько естественный, почти незаметный, что не сразу сообразила, что происходит. Просто протянутая рука, просто фляга. Как будто так и надо.

Взяла, отвинтила крышку. Вода тёплая, отдавала металлом, но казалась живительной влагой в пустыне. Пила жадными глотками, чувствуя, как прохлада разливается по горлу, груди.

Вернула. Пальцы соприкоснулись на мгновение — его в перчатке, мои голые, потные, грязные. Короткое касание, от которого почему-то ёкнуло сердце.

И тут раздался голос Рилет:

— Ой, а можно и мне водички? — пропела она, оборачиваясь к нам с невиннейшим выражением лица. — А то я тут лошадь тяну, пока вы там фляжками обмениваетесь. Тоже пить хочу.

Каллан, не меняясь в лице, протянул флягу ей. Взяла, отпила, но поверх фляги смотрела на меня. И во взгляде читалось так ясно, будто сказала вслух: «Я всё вижу, кузина. И выводы уже делаю».

Отвернулась, чувствуя, как жар заливает щёки. Солнце, конечно. Солнце печёт немилосердно. И пыль. И вообще.

Дорога тянулась, петляла между холмов, и казалось, конца ей не будет. Мы шли, шли, шли. Гнидка устала и теперь плелась за Рилет без всякого энтузиазма, только изредка всхрапывая и мотая головой, отгоняя слепней.