Не жалость. Не сочувствие. Понимание.

— Ты справилась, — сказал просто. — Мы все справились.

Рилет, отряхивая плащ от черной слизи, подошла к нам. Лицо бледное, но глаза горели тем самым хищным азартным огнем, что я так хорошо знала.

— Это только трое, — сказала она, кивнув в сторону темноты. — А Гроган говорил про десяток. Значит, остальные где-то там, в гнезде.

Каллан кивнул, слегка поведя мечом, рассматривая трещину на лезвии.

— Дальше пойдем осторожнее. Они знают, что мы здесь. И они голодны.

Двинулись вперед. Я шла, чувствуя, как тело еще дрожит от пережитого ужаса, но где-то глубоко внутри, под слоем страха и отвращения, прорастало нечто новое. Странное, пугающее, но необходимое. Уверенность. Я не была бесполезна. Могла защитить себя. И это знание, горькое, выстраданное, грело сильнее любого плаща.

Все ощущалось иначе. Авалория — место, где люди прорываются сквозь кровь и плоть собственными силами. Никакой магии, как в Лунной империи, — магии, которая будто отделяет от совершаемого насилия…

Тишина после первой схватки оказалась обманчивой. Я знала это, чувствовала каждой клеткой, каждой фиброй существа, охваченного липким животным страхом. Она висела в воздухе, тяжелая, как свинец, давила на барабанные перепонки, заставляя сердце биться где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

Смотрела на руки. Они дрожали. Я убила. Я, криминалист из другого мира, привыкший собирать улики на местах преступлений, а не оставлять их, только что вонзила нож в живую плоть. В мягкое, незащищенное место…

Тварь была не человеком. Я повторяла это себе, как молитву, но где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, шевелился червячок сомнения. Она жила. Дышала. Чувствовала боль. Я видела это в глазах — черных, блестящих, полных тупой животной ярости, — когда она билась в предсмертной агонии, придавленная моим ножом.

— Алиса. — Голос Каллана прозвучал рядом, и я вздрогнула, выныривая из оцепенения. Стоял передо мной, в свете факела лицо казалось вырезанным из черного камня: резкие тени, глубокие впадины под глазами, тонкая плотно сжатая линия губ. — Ты меня слышишь?

Кивнула, хотя звук собственного голоса застрял где-то в горле, не в силах прорваться наружу.

— Дыши, — сказал тихо, почти ласково. — Просто дыши.

Я послушалась. Сделала глубокий судорожный вдох, и воздух, спертый, пропитанный гарью и запахом разложения, обжег легкие, вызвав приступ кашля. Но это помогло. Туман в голове рассеялся, мир снова обрел очертания — четкие, пугающие, но реальные.

Они подождали, пока я начну движение, и пошли со мной. Я шла в центре, между Калланом и Рилет, чувствуя, как тело еще дрожит от пережитого ужаса.

Штрек расширялся, стены расходились в стороны, образуя большое неправильной формы пространство — естественную пещеру, расширенную и приспособленную для нужд шахты. Здесь, видимо, когда-то была основная выработка: ржавые рельсы для вагонеток уходили в темноту, крепи стояли чаще, но многие сломаны, повалены, словно по ним прошелся ураган. Пол усеивали обломки породы, куски ржавого металла, истлевшие остатки деревянных ящиков.

И запах. Он стал сильнее, гуще, почти осязаемым. Кислый, сладковатый, приторный — запах разложения, смешанный с чем-то химическим, едким, отчего першило в горле и слезились глаза. Я зажала рот рукавом, стараясь дышать реже, но запах проникал повсюду, въедался в кожу, в волосы, в самую душу.

— Гнездо близко, — прошептала Рилет.

Каллан поднял руку, приказывая остановиться. Я замерла, прислушиваясь. Тишина стояла почти абсолютная. Только капли воды падали где-то вдалеке, отсчитывая время, которого не было. Да наше дыхание — тяжелое, хриплое — возвращалось эхом от стен, многократно усиленное.

И вдруг — треск. Звук, похожий на скрежет металла по камню, такой резкий, что я вздрогнула всем телом. Шел отовсюду и ниоткуда одновременно, заполняя пространство, давя на барабанные перепонки, заставляя сердце биться в бешеном паническом ритме.

Из темноты начали выползать твари.

Я считала их, как в страшном сне, где время течет вязко, нехотя, а каждый удар сердца отдается болью в висках. Первый, второй, третий. Вылезали из боковых штреков, из-за обломков досок, из черных зияющих дыр в стенах, прежде незамеченных. Хитиновые тела, черные, переливающиеся маслянистым блеском в свете факелов, скользили по камням, оставляя мокрый вонючий след.

Четыре. Пять. Шесть.

Я попятилась. Нож в руке, все еще покрытый черной кровью, казался бесполезным — игрушкой, соломинкой, которой пытаются остановить лавину. Каллан и Рилет были где-то рядом: слышала дыхание, лязг меча, проклятия, но не могла разобрать, откуда именно. Тьма сгущалась, сжималась, отрезая от них, от света, от самой надежды.

— Алиса! — крик Рилет прозвучал далеко, приглушенный, словно сквозь толщу воды. — Держись!

Хотела ответить, но слова застряли в горле, превратившись в беззвучный панический шепот. Потому что они были уже здесь. Четверо жуков, крупнее тех, что убили в начале, окружили плотным нерушимым кольцом. Мандибулы щелкали, из пастей капала черная вонючая слюна, и глаза — черные, блестящие, пустые — смотрели не мигая, с тупым нечеловеческим любопытством.

Нож сжимала так, что костяшки пальцев побелели, но рукоять, влажная от пота, скользила, норовя вырваться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая быть.

Самый крупный ползун, почти вдвое больше остальных, с панцирем, покрытым глубокими шрамами и сколами, медленно, с жуткой торжественной неторопливостью, занес голову для удара. Мандибулы раздвинулись, обнажая розовую влажную пасть, усеянную рядами острых, как иглы, зубов. Я видела, как они шевелятся, как капает с них слюна, как в глубине, в черной бездонной пропасти, пульсирует что-то живое, голодное, ждущее.

Я закрыла глаза. Не от страха — от бессилия. От понимания, что это конец. Что не успею увернуться, не смогу защититься, не выдержу. Что нож, храбрость, надежда — все прах, пыль, ничто перед этой слепой, древней, всепоглощающей тьмой.

И в этот момент — треск. Но не тот, что раньше. Другой. Звук рассекаемого воздуха, свист стали, удар.

Я открыла глаза.

Каллан стоял между мной и ползуном. Меч, описав идеальную безупречную дугу, отделил голову твари от тела. Хитин треснул, как сухой лед, черная кровь брызнула на стены, на пол, на меня, и я почувствовала вкус — горький, металлический, въедающийся в язык. Голова жука, все еще щелкающая мандибулами, покатилась по камням, оставляя черный вонючий след, а тело, огромное, тяжелое, рухнуло на землю с глухим мокрым стуком, подняв тучу угольной пыли.

Рыцарь не остановился. Даже не взглянул на поверженную тварь. Меч продолжал свой танец — холодный, расчетливый, смертоносный. Каждый удар точен, каждое движение выверено, каждая секунда использована с жестокой безжалостной эффективностью. Бил в сочленения, в глаза, в узкие щели между пластинами панциря, замеченные еще в прошлой схватке. Хитин трещал, черная кровь брызгала фонтанами, и ползуны, слепые голодные порождения тьмы, отступали, теряя конечности, головы, саму способность двигаться.

Я смотрела и не могла отвести взгляд. В этом не было ничего человеческого. Не бой — казнь. Лезвие меча мелькало в свете факелов, оставляя кровавый черный след, и лицо, обычно такое сдержанное, непроницаемое, сейчас оказалось открытым, обнаженным, как рана. В глазах горел огонь. Не ледяной, как всегда. Живой. Жаркий. Безумный.

В уголке левого глаза защипало, и я почувствовала слезу. В Лунной империи тоже был тот, кто готов был защитить меня. Тот, кто в конце концов погиб от рук собственного брата. По моей вине…

Тень скрюченного дракона — того существа, что жило в рыцаре. Я увидела мельком, но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. В этот раз тень стала видна даже без Осколка. Она висела за спиной Каллана, изможденная, скорбная, с расправленными крыльями и горящими глазами. Древняя, страдающая, голодная. Смотрела на битву, и во взгляде читалось нечто большее, чем простое удовлетворение. Предвкушение.