Но сейчас нельзя было об этом думать. Нельзя. Потому что двое жуков, обойдя Каллана с фланга, снова приближались. Глаза — черные, блестящие, пустые — смотрели на меня, и в той пустоте читалась смерть.

Страх отступил. Где-то глубоко внутри, там, где кончается разум и начинается инстинкт, щелкнул невидимый переключатель. Я перестала быть Алисой, криминалистом из Питера, испуганной девушкой, затерянной в чужой реальности, той, кого сначала использовал, а потом почти убил Дамиэн Кровавый Цветок. Стала чем-то другим. Тем, кто сама убивает, чтобы выжить. Я услышала, как заскрежетали собственные зубы.

Первый жук, ослепленный факелом, выставленным вперед, как щит, замешкался на долю секунды. Этого хватило. Я нырнула под удар мандибул, чувствуя, как острые, как бритва, края проходят в сантиметре от лица, и вонзила нож в глазницу. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления, и я почувствовала, как тварь забилась, завыла, пытаясь вырваться. Но я не отпускала. Давила, крутила, вгоняла нож глубже, пока он не вошел по самую рукоять.

Тварь рухнула, увлекая за собой. Я упала на нее, чувствуя, как черная вонючая кровь заливает руки, лицо, грудь, въедается в кожу, в волосы, в самую душу. Но я не думала об этом. Уже вставала, выдергивая нож из мертвой плоти, готовая к следующей атаке.

Второй жук, поняв, что легкая добыча оказалась не такой уж легкой, замешкался. Топтался на месте, щелкая мандибулами, и в черных пустых глазах вдруг увидела не то, чего ожидала. Не страх — твари не умели бояться. Осторожность. Неуверенность.

Рядом промелькнул меч: короткий резкий удар в основание головы — и еще одна тварь рухнула замертво. Выпад в бок — и третья потеряла лапу, заливаясь черной кровью, заваливаясь набок. Лезвие меча Каллана, сверкнув в свете факелов, вошло в щель между панцирными пластинами, вскрывая хитин, как консервную банку. Тварь взвыла, забилась, но он уже выдернул клинок и двинулся дальше, оставляя за собой кровавый черный след.

Я не оставалась в стороне. Вспоминала знания. Анатомию насекомых, изученную когда-то в университете, на лекциях по энтомологии, казавшихся тогда такими далекими, ненужными. Строение хитина, расположение нервных узлов, уязвимые места. Монстр, круживший передо мной, выбирая момент для атаки, подставил бок, и я не упустила шанса. Нож вошел в сочленение между грудным и брюшным сегментом — туда, где заканчивался панцирь и начиналось мягкое незащищенное брюхо. Ползун взвизгнул, дернулся, пытаясь развернуться, но я уже отступила, уходя из-под удара мандибул. Кровь хлестала из раны, заливая пол, и жук, теряя силы, медленно оседал на камни.

Я перевела дыхание и огляделась.

Рилет билась с двумя, отступая к большому сталактиту, используя его как укрытие. Быстра и хитра, как кошка, ножи мелькали в свете факелов, нанося короткие точные удары. Один из жуков, ослепленный болью, налетел на деревянную стойку, и та, просев, рухнула, подняв тучу угольной пыли. Рилет, не теряя времени, вскочила на обломки и с разворота вонзила нож в незащищенное брюхо, с хрустом вскрывая хитин.

— Я их тут придержу! — крикнула, и в голосе, несмотря на усталость, слышался тот самый знакомый азарт. — Разбирайся со своими!

Я кивнула, хотя вряд ли она увидела. Потому что новый жук, самый крупный из оставшихся, выползал из темноты, преграждая путь к Каллану.

Огромный. Панцирь, черный, переливающийся маслянистым блеском, покрывали глубокие шрамы и сколы — следы старых битв, пережитых, из которых вышел победителем. Мандибулы, огромные, как кузнечные клещи, щелкали, смыкаясь и размыкаясь, и из пасти, розовой, влажной, капала черная вонючая слюна, оставляя на камнях дымящиеся шипящие лужи.

Смотрел на меня. Я чувствовала взгляд — тяжелый, давящий, и в нем не было той тупой животной пустоты, что я видела в глазах других ползунов. В нем было иное. Понимание. Злоба. Желание убивать.

Я отступила на шаг, и жук двинулся следом, переставляя мощные сочлененные лапы с пугающей, почти грациозной легкостью. Чувствовала, как земля дрожит под тяжестью, как воздух, наполненный запахом разложения и смерти, сгущается, становится вязким, почти осязаемым.

— Каллан! — крикнула и, сбив дыхание, закашлялась, давясь собственной слюной.

Но он не мог прийти. Я видела: рубился с двумя жуками, зажавшими в углу, не давая вырваться. Меч мелькал, оставляя кровавые следы, но твари, казалось, не убывали. Лезли из темноты, снова и снова, и силы даже его, казалось, были на пределе.

Я осталась одна. Здоровяк занес голову для удара. Мандибулы раздвинулись, обнажая розовую влажную пасть, и там, в глубине, виднелись острые, как иглы, зубы, готовые размолоть кости, пережевать плоть, превратить в ничто.

И в этот момент инстинктивно выставила перед собой Осколок — пальцы, скользкие от крови, нырнули в карман и сжали гладкую холодную поверхность. Я видела его, этого жука, этого монстра, эту смерть, стоявшую передо мной. И увидела ту самую брешь, то уязвимое место, которое искала. Небольшая трещина между передними лапами. Я бросилась вперед, вонзая нож туда, где пульсировала тьма, где билось черное вонючее сердце. Лезвие вошло легко, почти без сопротивления, и я чувствовала, как оно рвет, режет, уничтожает.

Монстр дернулся в последний раз, мандибулы щелкнули, смыкаясь в сантиметре от лица, и замерли. Навсегда.

Я стояла, опираясь на тушу, тяжело дыша. Нож, выпавший из ослабевших пальцев, валялся на земле, покрытый слизью и осколками хитина. Смотрела на ладони, на черноту, въедающуюся в кожу, в поры, в самую душу, и не могла пошевелиться.

В штреке воцарилась тишина. Настоящая. Глубокая. Мертвая. Только тяжелое дыхание, наше, человеческое, да шипение умирающих тварей, бившихся в предсмертной агонии и затихавших один за другим.

Я подняла голову. Каллан стоял в центре, прислонившись спиной к стене, лицо, освещенное догорающим факелом, бледное, изможденное. Доспехи исцарапаны, на плаще — въевшаяся угольная пыль и черная густая кровь жуков. Меч, опущенный к земле, покрывал слой черной слизи, и с лезвия медленно, тяжело капала кровь.

Рыцарь посмотрел на меня. И в глазах, обычно ледяных, пустых, сейчас я увидела то, отчего сердце пропустило удар. Не благодарность. Не облегчение. Что-то большее. То, чему не смела дать имя.

— Справились, — сказал, и голос прозвучал хрипло, срывающеся, но в нем слышалась та самая непоколебимая уверенность, что вела весь этот путь.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Рилет, тяжело дыша, прислонилась к стене рядом. Лицо в копоти и черной крови, но глаза сияли, на губах играла та самая хитрая азартная усмешка.

— Ну и драка! — выдохнула, отряхивая плащ от черной слизи. — Это был лучший бой в моей жизни, определенно. Я так считаю!

Посмотрела на Каллана, и во взгляде, обычно насмешливом, сейчас читалось иное. Уважение. Настоящее, заслуженное, выстраданное.

— Рыцарь, — голос стал серьезным, без тени обычного ерничества. — Вы — машина. Я такого в жизни не видела. Вы почти в одиночку покрошили всех тут, пока мы с Алисой парочку поцарапали.

Каллан не ответил. Вытирал край меча об панцирь поверженного монстра, движения медленные, почти сонные, словно тоже был на пределе. Но в глазах, когда поднял на меня, я увидела улыбку. Не ту ледяную, кривую, что раньше. Настоящую. Тихую. Усталую.

— Ну прям уж поцарапали, — возразила я.

— Я держал обстановку на контроле, — ответил он. — Если бы ситуация стала реально тяжелой, я бы вас вытащил. Я же поклялся.

Я стояла, сжимая в руке Осколок, и смотрела на них. На Каллана, спасшего обеим жизнь, просто взяв на себя большую часть монстров. На Рилет, драющуюся бок о бок, не думая о себе. Думала о том, что мы выжили и справились. Вместе.

Перевела взгляд на тела поверженных тварей. Тринадцать. Плюс те, что добили в начале. Итого шестнадцать. Мы прошли через черную вонючую утробу земли, через смерть и кровь, и вышли живыми.

— Гнездо уничтожено, — сказал Каллан, и в голосе наконец появилась та самая человеческая нотка облегчения. Он отлепился от стены и, освещая факелом путь, двинулся по пещере, давя яйца, аккуратно расставленные по углам. — Теперь возвращаемся.