Пока.

Рокси ушла к лестнице, откуда можно было видеть двор через верхние окна. Мы с Калланом обогнули корпус и заняли боковой проход у второго выхода. По нашему плану дальше должен был появиться знакомый маршрут: дверь, тележка, тоннель, смена транспорта.

Но тележки не пришли.

Ворота за спиной Брута закрылись.

Снаружи ударил первый вечерний колокол.

А внутри служебного двора один за другим погасли фонари.

Темнота не была полной. Через решётчатое окно под крышей падала узкая полоса вечернего света, и я видела Брута в центре двора — огромную неподвижную фигуру с руками, скованными перед собой. Он будто специально не смотрел в нашу сторону. Если за нами наблюдали, мы оставались двумя тенями в боковом проходе, а не друзьями приманки.

Я считала удары колокола. На шестом поняла, что дыхание Каллана изменилось.

Не сильнее. Тише.

Он стоял слева, почти касаясь плечом стены, и смотрел не на Брута, а в пустой дверной проём напротив. Рука лежала на эфесе. Не сжимала. Пока.

— Ты чувствуешь его? — спросила я шёпотом.

Каллан ответил не сразу.

— Да.

По спине пробежал холодок. Я заставила себя не додумывать. «Его» могло означать демона, опасность, Нилрема или очередную проблему, которую мужчины предпочитали обозначать местоимением и считать разговор завершённым.

— Демона?

— Да.

Вот теперь факт.

— Сильнее обычного?

— Он ждёт.

Мне не понравилось ни слово, ни то, как спокойно оно прозвучало. Я посмотрела на Брута. Тот переминался, проверяя цепь не рывком, а едва заметным напряжением кистей. Металл держал. Пока это тоже было фактом.

— Ты хотел поговорить, — сказала я.

Каллан повернул голову.

— Сейчас?

— У нас либо пять минут, либо ловушка уже закрылась. В обоих случаях следующего удобного вечера может не быть.

Он выдохнул через нос. Почти усмешка, только без веселья.

— Справедливо.

Я ждала. Он умел молчать так, что тишина становилась отдельным участником разговора. Раньше меня это бесило. Теперь я знала: иногда ему действительно требовалось время, чтобы выбрать слова, а не спрятать за паузой приказ.

— Мне было лет семь, — наконец сказал он. — Может, восемь. Не помню точно.

Я не перебивала.

— В доме деда была кладовая под старой лестницей. Каменная. Без окна. Туда складывали сломанные седла, ремни, мешки с шерстью. Меня туда запирали, когда приезжали люди от двора.

— Кто?

— Все понемногу. Управляющий. Старшая прислуга. Иногда по приказу матери. Чтобы никто не видел королевского бастарда там, где ему не следовало существовать.

Слова были короткими, почти протокольными. От этого картина возникала хуже, чем если бы он добавил слёз и детских ужасов: маленький мальчик среди старой кожи и пыли, которого прячут не за проступок, а как неудобный предмет.

— Однажды забыли, — продолжил Каллан. — До ночи. Я кричал, потом перестал. Дверь была дубовая, с железной полосой. Я бил её плечом, пока не содрал кожу. Потом услышал голос.

Я невольно посмотрела на его грудь. Сквозь одежду ничего не было видно, но память тут же подбросила Осколок: ледяное ядро, трещины, чужое присутствие за ними.

— Что он сказал?

— Не помню слов. Это и есть худшая часть. Я помню, чего хотел. Чтобы меня больше нельзя было запереть. Чтобы никто не мог удержать, если я решу выйти. Чтобы я был сильнее двери, людей за дверью, всех сразу.

— А цена?

Каллан опустил глаза на собственную руку.

— Я разрешил ему брать тело, когда мне страшно умереть. И когда я достаточно зол, чтобы захотеть всё сломать. Возможно, формулировка была другой. Мне было восемь. Я не торговался. Я сказал что-то вроде: «Сделай так, чтобы меня больше нельзя было запереть, и бери что хочешь, когда мне будет плохо». Потом дверь открылась.

— Ты её сломал?

— Петли вырвало из камня.

По двору прошёл сквозняк. Брут поднял голову, но ничего не произошло. Я снова посмотрела на Каллана.

— Капитул поставил печать позже?

— Намного позже. Они не создали его. Только сделали поводок, когда поняли, что внутри меня есть что использовать и чего бояться.

Он сказал «поводок» без эмоций, и перед глазами возник Нилрем, бросающий жезл на стол, серые солдаты, поворачивающиеся одновременно. Капитул любил вещи, которые можно держать за правильную ручку.

Каллан сделал паузу.

— И ещё одно.

Я знала, что будет дальше. Тело знало раньше головы: мышцы между лопатками напряглись, дыхание стало мельче. Перед глазами на секунду возник дуб, к которому меня прижали спиной, чужая ярость слишком близко, рот, которому не оставили выбора. Затем другое воспоминание — ниша на Турнире, его неподвижная ладонь на моей талии, потому что я сама положила её туда. Второе не стирало первое. Первое не отнимало у меня второе.

— Говори.

Каллан посмотрел прямо на меня.

— Тогда, у лагеря. Я потерял контроль. Он давил. Я был зол. Но это сделал я.

Я молчала.

— Я тебя заставил, — продолжил он. — Это было насилие.

Слова не прозвучали ни красивыми, ни очистительными. Ничего внутри меня не отпустило по команде. Не стало легче дышать. Не исчезло воспоминание о ладони на затылке и невозможности отступить. И всё же в этой фразе было то, чего не было раньше: он не просил меня изменить название случившегося ради его удобства.

— Демон был там, — сказал Каллан. — Но если я свалю всё на него, получится то же, что делает Капитул. Человек становится инструментом, а виноват потом инструмент. Я не хочу так.

— Ты и говорил тогда, что потерял контроль.

— Это было объяснение. Не ответственность.

Я отвела взгляд к Бруту. Он стоял на том же месте. Снаружи колокол закончил восьмой удар. Времени действительно было мало, и от этого разговор становился честнее. Некуда было уходить в красивые формулировки.

— Мне не нужно, чтобы ты правильно покаялся, Каллан.

— Знаю.

— Нет. Дослушай. Мне нужны правила. Не слова про то, какой ты ужасный человек, не обещание никогда больше не ошибаться. Правила, которые я могу проверить.

Он кивнул.

— Ты не решаешь за меня, что мне опасно, а что нет. Можешь спорить. Можешь сказать, что мой план дерьмо. Но если я в сознании и могу выбирать — выбор мой.

— Да.

— И если чувствуешь, что он подходит близко, говоришь. Не после. Не когда уже держишь кого-нибудь за горло.

На последнем слове Каллан едва заметно дёрнулся. Хорошо. Пусть помнит храм не хуже меня.

— Да.

— И я не обещаю, что после этого разговора всё стало хорошо.

— Я не прошу.

Вот это почему-то задело сильнее. Не теплом. Чем-то более неудобным — доверием, которому некуда было спрятаться за красивой сценой.

Каллан посмотрел в сторону двора.

— Тогда ещё одно правило должно быть для тебя.

— Какое?

— Если печать начнёт ломаться, не пытайся останавливать меня так, как в храме.

Я почувствовала, как во рту стало сухо.

— Почему?

— Потому что сегодня он не пытается вырваться.

— А что делает?

— Предлагает.

Слово легло между нами тяжелее колокола.

— Что именно?

Каллан на секунду прикрыл глаза.

— Я могу открыть сам.

Я думала, что после всего виденного мало чему удивлюсь. Ошиблась.

— Ты можешь добровольно отдать ему тело?

— Не полностью. Договор не такой простой. Я могу перестать держать дверь. Он даст силу, скорость, то, что умеет. Я останусь внутри. По крайней мере, раньше оставался.

— Раньше?

— Несколько раз. До печати. Потом — никогда по собственной воле.

Я проглотила первый вопрос — «почему не говорил?» — потому что ответ знала. Потому что это был Каллан. Потому что некоторым людям проще рассказать, как именно им вскрывали грудь, чем признаться, что внутри есть дверь, которую они иногда хотели открыть сами.

— Ты собираешься сделать это сегодня?

— Не собираюсь. Но если выбора не будет — могу.