Но меня в тот момент задело не это — ни его тон, ни отстранённость, ни взгляд, смотрящий сквозь меня, как сквозь ещё один элемент обстановки. Всё, что я видела в Осколке — его муку, внутреннюю борьбу, чудовищную связь света и тени — клокотало во мне, требуя выхода. Страх, ярость, отчаяние и какое-то иррациональное, острое сочувствие смешались в один горький коктейль.

Я открыла рот, и слова вырвались прежде, чем ум успел их отфильтровать:

— А что с тобой будет? — голос прозвучал хрипло, чужим. — Если… если оно возьмёт верх?

Я кивнула в сторону его груди, туда, где пульсировало ледяное сердце.

Эффект оказался мгновенным и сокрушительным.

Каллан замер — абсолютно. Казалось, даже дыхание остановилось. Его лицо, до этого бывшее каменной маской, исказилось. Не гневом — нет. На долю секунды в глазах мелькнула чистая, животная паника. Глубокое, бездонное признание: она знает. Она видит.

А за паникой — что-то вроде облегчения. Чудовищного, страшного облегчения от того, что больше не нужно нести эту тайну в одиночку. Но длилось это лишь мгновение.

Потом его лицо вновь стало ледяным, но это уже была не отстранённость — а ярость. Холодная, сконцентрированная, направленная на меня, на ту, что осмелилась перейти черту и коснуться самого сокровенного, самого больного.

Он резко шагнул вперёд. Один шаг — и дистанция сократилась до нуля. Я инстинктивно отпрянула, ударившись спиной о кору дуба. От него пахло холодным металлом, потом, дорожной пылью и какой-то горечью древности. Воздух между нами наэлектризовался.

Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Голос, когда он заговорил, был не криком, а низким, хриплым шипением — казалось, оно рождалось не в горле, а прямо в той сущности внутри него:

— Ты слишком много видишь. — Каждое слово падало, как камень. — Слишком много спрашиваешь. В нашем мире за такую… проницательность платят кровью. Или памятью. Или душой. Ты хочешь знать, что со мной будет? Посмотри вокруг. На них.

Он резким движением головы указал на солдат, замерших в своих приготовлениях — будто и они почувствовали напряжение.

— Вот что будет. Пустота. Функция. Меня вычистят. Или того хуже.

Это была не угроза — а предупреждение, отчаяние, обёрнутое в злость. Но в его глазах, так близко, я увидела не только это. Увидела ту самую изоляцию, ту боль, которую он нёс годами. Увидела человека, который впервые за долгое время столкнулся не с врагом, начальником или жертвой, а с тем, кто видел его настоящего. И этот взгляд — странная, болезненная связь, возникшая между нами в эту секунду — оказался сильнее ярости.

Что произошло дальше, я до сих пор не могу объяснить рационально. Это не было желанием, не было страстью. Это был срыв — взрыв всего накопленного напряжения, его и моего.

Он не поцеловал меня. Он захватил.

Его левая рука стремительно сомкнулась на моём предплечье — не больно, но с неотвратимой силой, исключавшей сопротивление. Правая ушла за спину, упёрлась ладонью в шершавую кору дуба, загородив отступление. И его губы нашли мои.

Это не был поцелуй. Это был акт агрессии. Отчаяния. Попытка доказать власть — надо мной, над ситуацией, над моим знанием, над собственной слабостью, которая сквозила в каждом его движении. Его губы были твёрдыми, холодными. Не было нежности — только ярость и жадность, вкус железа (кровь от прикушенной губы?) и глубокая, горькая горечь, будто полынь. Дыхание обожгло лицо. Тело, прижатое ко мне, было твёрдым, как скала, и дрожащим от внутреннего напряжения.

Я замерла, парализованная шоком. Мозг отказывался обрабатывать происходящее — это было нарушением всех границ, всех неписаных правил нашей хрупкой, вынужденной связи. Унижение. Но в нём сквозила и какая-то чудовищная, извращённая искренность. Он не притворялся, не играл в рыцаря. Он просто сломался.

И этот слом стал искрой, которая подожгла мою собственную пороховую бочку.

Ярость — чистая, беспримесная, белая ярость — вспыхнула во мне, сметая шок, страх, всё. Ярость от этого вторжения, от попытки запугать, подавить, стереть меня и моё знание таким примитивным способом. Ярость за все унижения, которые приходилось терпеть в этом мире, за свою беспомощность, за его боль, которую он пытался перелить в меня.

Инстинкт сработал быстрее мысли.

Я вырвалась — не с испугом, а с сосредоточенной, взрывной силой. Свободная правая рука, та самая, что сжимала Осколок в кармане, вырвалась наружу. Я не стала бить кулаком. Раскрыла ладонь, пальцы сцепились в жёсткую пластину — и со всего размаху, вложив в удар всю силу отчаяния, ненависти и отвращения, ударила его по лицу.

Звук — звонкий, влажный, хлёсткий — разорвал ночную тишину, как удар грома. Он прозвучал невероятно громко в этом застывшем мире. Казалось, его услышат даже в Карн-Думе.

Каллан отшатнулся — не просто отклонил голову, а качнулся всем телом, сделав неуверенный шаг, чтобы удержать равновесие. Рука, сжимавшая моё предплечье, разжалась и упала. Он стоял, слегка согнувшись, одна ладонь поднялась к щеке, где уже проступал красный, отчётливый след. Глаза широко раскрылись, уставившись на меня.

В них не было злобы. Сначала — только шок, тупое непонимание. Затем шок сменился. На лицо, ещё секунду назад казавшееся твёрдым и непроницаемым, медленно, словно яд, выползло выражение абсолютного, леденящего стыда. Он смотрел на меня, потом на свою руку — будто впервые видя её, — потом снова на меня. Это был взгляд человека, внезапно осознавшего глубину своего падения. Осознавшего, что он только что совершил. И что ему ответили.

Ни слова. Ни звука. Он резко, почти судорожно развернулся на каблуках. Его спина, прямая и жёсткая, ушла от меня в темноту. Вернулся к своему месту у потухшего костра, сел на землю спиной ко мне, склонив голову. И больше не шевелился.

Я осталась стоять, прислонившись к дереву. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью — не от страха, а от выброса адреналина, ярости, шока. Губы горели, на них оставался вкус его отчаяния: железный, горький. Щека, где прижималась его щетина, пылала. Ладонь, ударившая его, ныла — я ударила сильно, слишком сильно. В ушах звенело от тишины, снова сомкнувшейся вокруг, но теперь она стала иной — тяжёлой, густой, полной невысказанных слов и обрубленных эмоций.

Медленно сползла по стволу на землю, обхватив колени руками. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Взгляд сам потянулся к его сгорбленной фигуре. Стыд и ярость ещё кипели во мне, но к ним уже подмешивалось что-то другое. Что-то вроде… понимания.

Мы оба сорвались. Оба перешли черту. Он — пытаясь стереть моё знание силой. Я — ответив насилием на насилие. Мы были не рыцарем и дамой, не командиром и попутчицей. Мы оказались двумя ранеными зверями, загнанными в один угол, и только что вцепились друг другу в глотки.

И где-то в глубине, под всеми этими эмоциями, зловеще пульсировала мысль: а что, если это был не просто срыв? Что, если это было проявлением того, что сидит в нём? Тень в Осколке шевелилась. Может, этот поступок принадлежал не только ему? Может, это была попытка того, что заточено внутри, вырваться наружу, использовать его тело и его эмоции? Зажмурилась, пытаясь прогнать эту мысль. Неважно. Важно лишь то, что случилось.

Сидела, глядя в темноту, и чувствовала, как внутри начинает клубиться своя, тёмная, личная буря. Нужно попытаться уснуть…

Сон — если это можно было назвать сном — напоминал утопание в вязкой чёрной смоле. Сознание то проваливалось в бездну обрывочных кошмаров, то выныривало на поверхность, в холодную, густую реальность ночи. Тело, затекшее и одеревеневшее от неудобной позы, ныло каждый раз, когда приходила в себя. Но возвращаться было страшнее, чем оставаться в полудрёме, потому что вместе с реальностью приходила и память: о его губах, жёстких и требовательных, о вкусе железа и горечи, об оглушительном звуке своей же ладони, ударившей по его лицу.