— Срединные земли, — ответил. — А потом — «чёрная страна». Угольные шахты. Грязное место, но мимо не пройти. Другой дороги на запад нет.

Кивнула. Действительно всё равно. Пусть болота, пусть шахты, пусть хоть самое пекло — лишь бы не одной. Лишь бы с ними.

Легла, укрывшись его плащом, закрыла глаза. Костёр грел бок, тёплая тяжёлая ткань пахла им, и впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Не той липкой, обманчивой, что обещают стены и замки, а настоящей — когда рядом есть те, кто прикроет спину.

Солнце село за горизонт около часа назад, и равнина погрузилась в ту особенную, густую темноту, что бывает только вдали от городов. Ни огней, ни факелов, ни светящихся окон — лишь бескрайнее небо, усыпанное звёздами, да узкий серп молодого месяца, висящий низко над холмами.

Костёр развели ещё побольше — ночи здесь холодные, и тепло требовалось не только для готовки, но и чтобы не замёрзнуть во сне. Пламя вздымалось высоко, отбрасывая пляшущие тени на лица, на стволы деревьев, на мирно пощипывающую траву Гнидку, привязанную неподалёку.

Сегодня решили не ложиться сразу, хотя по ощущениям уже давно перевалило за полночь. Усталость, конечно, дикая: ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. Но в этой усталости чувствовалось что-то особенное, располагающее к откровенности. Когда тело измотано до предела, душа перестаёт ставить барьеры — ей просто не хватает на это сил.

Рилет, как всегда, взяла на себя готовку. Сидела на корточках у костра, ловко орудуя длинной ложкой, помешивала немудрёную кашу в закопчённом котелке. Огонь освещал лицо снизу, делая черты резче, а тени глубже. Обычно насмешливое, сейчас оно казалось почти задумчивым.

Каллан сидел, прислонившись спиной к толстому стволу старого дуба. Меч лежал рядом, на расстоянии вытянутой руки — привычка, от которой не отказывался даже здесь, в относительной безопасности. Но сегодня он был расслаблен — настолько, насколько вообще может быть расслаблен человек, носящий в груди ледяное сердце и древнюю, страдающую тень.

Я сидела между ними, ближе к огню. Плащ Каллана всё ещё на мне.

Трещали дрова. Булькала каша. Где-то далеко, на болотах, что ждали нас завтра, кричала птица — резко, тоскливо, будто жаловалась на судьбу.

И вдруг Рилет заговорила. Не поднимая глаз от котелка, не меняя позы, словно речь шла о чём-то обыденном.

— Ладно, хорош ломать комедию.

Голос прозвучал неожиданно серьёзно. Без привычной насмешливой интонации, без этого вечного «я так считаю», что вставляла в каждую вторую фразу. Просто сухо, деловито, как отрезала.

Я напряглась всем телом. Каллан медленно повернул голову, и глаза в свете костра блеснули холодным, настороженным блеском.

Рилет продолжала помешивать кашу, всё так же глядя в огонь. Пауза затягивалась, и от этого становилось только страшнее.

— Выкладывайте, что у вас там стряслось? — наконец произнесла. Голос ровный, без эмоций. — А то ходите вокруг друг друга, как две дворняги, которые то ли подраться хотят, то ли... ну, вы поняли.

Не закончила фразу, но и не нужно было. Я поняла. И, судя по тому, как дёрнулся желвак на скуле Каллана, он тоже понял.

Наступила тишина. Такая густая, что, казалось, резать можно ножом. Слышно только, как потрескивают дрова в костре да булькает похлёбка, которую Рилет упорно продолжала мешать, будто от этого зависела её жизнь.

Каллан сжал челюсть так, что под кожей заходили желваки. Не смотрел на Рилет — в огонь, и лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска. Но я уже знала этот взгляд. За ним скрывалась буря.

Я чувствовала, как краска заливает щёки, поднимается от шеи к вискам, к ушам. Глупо. Как же глупо. Мы — взрослые люди, прошедшие огонь, воду и медные трубы этого безумного мира, а сидим и краснеем, как подростки, застигнутые за чем-то неприличным.

Рилет терпеливо ждала. Она умела ждать — я уже знала это. Могла молчать часами, если нужно, и её молчание давило сильнее любых слов.

Перевела взгляд на Каллана. Молчал. Смотрел в огонь, и по лицу невозможно было прочитать ни единой мысли.

Тогда поняла: отмалчиваться бесполезно. Рилет всё равно докопается до правды. Своим нюхом, своей настырностью, своим правом быть частью нашего маленького отряда. Не отстанет, пока не узнает всё. И, честно говоря, она заслужила это право.

Сделала глубокий вдох. Воздух пах дымом, нагретой хвоей и ещё чем-то неуловимым, ночным. Выдохнула и заговорила.

— Ну... — голос прозвучал тихо, хрипловато. — Сначала я предложила идти ему с нами. После того, как вышли от Феллхарта. А потом ты сама видела — у фонтана... он клятву принёс.

Замолчала, не зная, как объяснить то, что происходило между нами. То, что даже для меня самой оставалось загадкой.

Рилет слушала, не перебивая. Ложка в руке замерла, и каша перестала булькать — только тихо шипела, касаясь раскалённых стенок котелка.

Каллан неожиданно заговорил. Голос звучал ровно, без эмоций, но я чувствовала — за этой ровностью скрывалось напряжение, готовое вот-вот прорваться.

— Я принёс клятву защищать вас обеих, — сказал он. — У фонтана, в присутствии свидетелей. Это была формальная рыцарская клятва, данная перед лицом... обстоятельств.

Он говорил так, будто объяснял прописные истины, будто пытался свести всё к формальностям, к кодексу, к долгу. Но я видела — он защищался. От Рилет, от меня, от самого себя. Прятался за рыцарским уставом, как за каменной стеной, чтобы не показывать того, что происходит внутри.

Рилет медленно опустила поварёшку прямо в котелок, повернулась к нам. Лицо освещал огонь, и я увидела на нём сложную гамму эмоций. Удивление — да. Понимание — тоже. Лёгкая, едва заметная насмешка, от которой никуда не деться. И что-то ещё, почти неуловимое. Нежность? Забота? Не могла определить.

— Ну ладно, — сказала, и голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — А я уж думала, что-то неприличное. Думала, вы там в Капитуле... Сблизились как-нибудь...

Не закончила фразу, но я поняла, что имела в виду. Краска, только начавшая спадать с щёк, вернулась с удвоенной силой. Чувствовала, как горит лицо, пылают уши, жар растекается по шее.

— Рилет! — выдохнула почти умоляюще.

Она перевела взгляд с меня на Каллана. Сидел неподвижно, но заметила, как дрогнул уголок губ — то ли от сдерживаемой усмешки, то ли от неловкости. Трудно сказать.

И вдруг лицо смягчилось. Насмешка ушла, исчезла, будто её и не было. Осталась только усталость — глубокая, въевшаяся, та самая, что я видела в зеркале каждое утро. И понимание человека, который видел в этой жизни слишком много, чтобы не узнать зарождающееся чувство, когда оно проходит рядом.

— Клятва клятвой, это я понимаю, — заговорила уже серьёзно. Голос тихий, без обычного эпатажа. — Формальности, рыцарский кодекс, всё такое. Но вы двое...

Она сделала паузу, подбирая слова. Смотрела на нас по очереди — на меня, на Каллана, снова на меня.

— Я же вижу, как вы друг на друга смотрите, — продолжала. — Как он тебе плащ отдаёт. Как ты краснеешь, когда он рядом. Как вы синхронно дышать начинаете, когда оказываетесь слишком близко. Это не клятвой объясняется, Алиса.

Я открыла рот, чтобы возразить, сказать, что она всё выдумывает, что ничего такого нет. Но слова застряли в горле. Потому что не могла возразить. Не могла сказать, что неправа.

Рилет вздохнула, отвернулась к костру, снова взяла поварёшку и начала мешать кашу. Движения медленные, усталые.

— Слушайте меня, оба, — сказала, не глядя. — Мы теперь втроём в одной упряжке. Тащим эту повозку под названием «жизнь» по ухабам паршивого мира. И если кто-то из вас разобьёт друг другу сердце — а я вижу, что это возможно, — тащить будет тяжело. Очень тяжело.

Подняла глаза. В свете костра увидела в них боль. Настоящую, глубокую, которую обычно прятала за циничными шутками и острым языком. И усталость. И странную, почти материнскую заботу, от которой защипало в носу.