Фонские болота приближались.

Рилет, как всегда, шла впереди с Гнидкой, напевая свой бесконечный мотивчик. Я — за ней, Каллан сзади, в излюбленной позиции прикрытия. Но теперь знала: он там. За спиной. Охраняет. И это знание грело сильнее любого плаща.

Поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. Без причины. Потому что светит солнце, поют птицы, мы идём втроём по пыльной дороге, и впереди — неизвестность, полная опасностей, но мы вместе.

«Мы семья, — подумала. — Странная, потрёпанная, с демонами и долгами, со шрамами и тайнами. Но семья».

К вечеру вышли к воде.

Фонские болота раскинулись во всей неприглядной красе. Широкая, тёмная, почти чёрная вода уходила к горизонту, теряясь в синеватой дымке. Торфяные островки, поросшие осокой и чахлыми кустами, торчали там и тут. Воздух влажный, тяжёлый, пах тиной и гнилью, но в запахе чувствовалась первобытная сила.

У самой воды, на утоптанном берегу, стояло несколько плотов и три-четыре крепкие лодки, привязанные к деревянным столбам, вбитым в илистое дно. Плоты сколочены наспех, но выглядели надёжно: толстые брёвна, скреплённые верёвками и смолой.

На одном из плотов, свернувшись калачиком прямо на досках, спал человек. Дряхлый старик в рваной, многократно латаной одежде, с седыми космами, торчащими из-под рваной шапки. Похрапывал, и храп смешивался с плеском воды о берег.

Рилет подошла, легонько толкнула носком сапога.

— Эй, дед. Просыпайся. Работа есть.

Старик вздрогнул, закряхтел, приоткрыл мутные, выцветшие глаза. Долго смотрел на нас, будто не понимая, где находится и кто мы такие. Потом медленно сел, потирая поясницу.

— А? — просипел. — Чего? Переправляться, что ли?

Каллан вышел вперёд. Фигура в доспехах, с мечом на поясе, выглядела внушительно даже на фоне дикой природы.

— Да. На ту сторону. Сколько возьмёшь?

Старик долго, оценивающе смотрел. На Каллана, на меня, на Рилет, на Гнидку. Глаза, несмотря на мутность, оказались цепкими — прикидывал, сколько можно содрать с таких проезжих.

— За троих и лошадь — пять серебряных, — наконец изрёк. — Плот большой, выдержит.

Рилет присвистнула.

— Дороговато, дед, — сказала без особого возмущения. — Но ладно, чёрт с тобой. Плывём.

Каллан уже доставал монеты. Отсчитал пять серебряных, протянул старику. Торговля окончена.

Мы погрузились на плот. Гнидку заводили осторожно: косила глазом на воду, всхрапывала, но послушно ступила на дощатый настил. Рилет привязала её к шесту, вбитому в центр, чтобы лошадь не волновалась.

Старик отвязал верёвку, удерживающую плот у берега, оттолкнулся длинным шестом. Плот дрогнул, качнулся и медленно поплыл от берега.

Вода вокруг тёмная, почти чёрная. Глубина, наверное, достигала нескольких метров, но дна не видно — только непроглядная темень, в которой, как говорили, водились всякие твари. Торфяные островки проплывали мимо, поросшие осокой и болотными цветами — жёлтыми, липкими на вид.

Старик управлял плотом молча, лишь изредка постанывая от натуги. Шест глубоко уходил в воду, доставая до дна, и он толкал плот вперёд, размеренно, ритмично, как заведённый механизм.

Мы молчали. Рилет стояла у края, глядя на воду. Гнидка жевала сено, привязанное к шесту. Каллан стоял рядом — так близко, что чувствовала тепло его тела.

И вдруг старик заговорил. Будто сам с собой, будто вспоминая давно забытое.

— Раньше здесь сплошное болото было, — сказал сиплым, скрипучим голосом. — На многие мили. Гибли люди, твари всякие водились. Кикиморы, водяные, лешие — всё, что хочешь. А теперь...

Махнул рукой куда-то в сторону, и я проследила за жестом.

Сначала я не поняла, что вижу. Среди болот, среди дикой, первобытной топи возникали ровные, аккуратные участки земли. Осушенные, возделанные. На них стояли небольшие фермы — домики с соломенными крышами, мельницы с вращающимися крыльями, амбары. Поля, засаженные зерновыми, зеленели ярко, сочно, будто поливали их не болотной водой, а живительной влагой из чистых источников. Грядки с овощами виднелись рядом с домами, цветники пестрели яркими пятнами.

— Зерно растят, — продолжал старик, и в голосе слышалась гордость. — Картошку. Овощи, фрукты. Цветы даже. Красота. А раньше только топи да кикиморы водились. Люди пришли, землю осушили, порядок навели. Теперь тут жить можно.

Смотрела на эту картину — освоенные, укрощённые земли среди дикой природы — и чувствовала странное умиротворение. Мир менялся. Даже здесь находилось место для жизни. Для роста. Для будущего.

— Ты смотри, — тихо сказала Рилет, подходя ко мне. Тоже смотрела на фермы, и в глазах читалось что-то похожее на удивление. — Люди живут. Работают. Детей, наверное, растят. А я думала, здесь только топи да бандиты.

— Везде люди живут, — ответила. — Если есть земля и вода, всегда найдутся те, кто захочет растить хлеб, а не убивать.

Рилет хмыкнула, но ничего не сказала.

Плот медленно плыл по тёмной воде. Берег приближался — противоположный, Срединные земли. Там, за болотами, начиналась другая жизнь. Другая дорога. Другие испытания.

Каллан стоял рядом. Плечи почти соприкасались. Смотрел вперёд, на приближающийся берег, и лицо было спокойным. Не ледяным — спокойным.

Я смотрела на проплывающие фермы, на ухоженные поля, на мельницы с вращающимися крыльями. На Рилет, стоящую у края плота, вглядывающуюся в даль. На Каллана — профиль чётко вырисовывался на фоне закатного неба.

И думала: «Мы выбрались. Мы идём дальше. И что бы ни ждало впереди — справимся. Втроём».

Перевела взгляд на Каллана. Он почувствовал — повернул голову. Глаза встретились.

В его взгляде было тепло. Обещание. Надежда.

Рилет, заметив это, фыркнула, но в фырканье слышалась не насмешка, а одобрение. Отвернулась, сделав вид, что рассматривает фермы, но я видела, как дрогнули уголки губ.

Плот плыл дальше. Берег приближался.

Впереди были новые земли и новые испытания.

Конец двенадцатой главы.

Старик-перевозчик стоял на корме плота, опираясь на шест, и наблюдал за нашей выгрузкой на илистый, склизкий берег. Гнидка, наконец ощутив под копытами твердую землю, благодарно всхрапнула и мотнула головой. Рилет, отвязывая повод, что-то ласково бормотала ей, но я не разбирала слов — только шум воды да тяжелый, влажный воздух, давивший на плечи.

— Вот и все, — скрипучий голос старика прозвучал глухо, словно из-под земли. — Дальше ваша дорога к «черной стране».

Я обернулась. Он стоял на плоту, и серая мгла болот уже наползала на него, делая фигуру призрачной, почти нереальной. Ссутуленные плечи, пальцы, намертво вросшие в дерево шеста, лицо, изрезанное морщинами, как старая карта мест, куда не ступала нога человека. В выцветших глазах не было ни любопытства, ни злобы — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Наказ мой помните, — голос его стал жестче. — В черной стране не смотрите людям в глаза. Опускайте взгляд, когда идете мимо: мало ли что в башке у шахтеров творится. И воду из-под земли не пейте. Угольная пыль там, отравляет. Насквозь. Кто пьет — долго не живут. Сгорают изнутри.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с промозглым ветром с болот. Кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну и местечко, — Рилет сплюнула в мутную воду, провожая взглядом плот, который старик уже оттолкнул от берега. Медленно, словно нехотя, он уходил обратно в серую пелену тумана. — Даже старик рад от нас избавиться. Не спросил даже, кто мы и откуда. Лишь бы скорее вернуться, я так считаю.

— Знает, что лишние вопросы опасны, — ровно заметил Каллан. Стоял чуть поодаль, вглядываясь в то, что проступало из мглы впереди, — профиль четкий и твердый, как лезвие ножа. — Другой бы на его месте уже кости давно отдал земле. Не поймешь, кто тебя чикнет: маголюбы, сами маги или инквизиторы.

Я проследила за взглядом. Берег, на который ступили, был плоским и безжизненным. Илистый, черный, он тянулся вперед узкой полосой, чтобы через сотню шагов начать подниматься к плато. А над ним, разрывая серое, словно застиранное небо, стояла стена того, что невозможно назвать горизонтом. Чернота. Густая, маслянистая, она не лежала на земле — висела в воздухе, пропитывая его собой.