— В путь, — Каллан первым двинулся вперед. — До темноты нужно найти поселение.

Мы пошли. Я за ним, Рилет с Гнидкой за мной. Ноги утопали в податливом, чавкающем грунте, оставляя глубокие следы, которые тут же начинали заполняться мутной, дурно пахнущей водой. Гнидка упиралась, косила глазом на черные лужи, но покорно шла, доверяя Рилет больше, чем собственной лошадиной интуиции.

Туман, до этого стлавшийся над болотами, здесь, на твердой земле, поднялся выше, превратившись в мелкий моросящий дождь. Не освежающий, а липкий, холодный, пропитанный запахом гари и сырости. Смешиваясь с сажей, разлитой в самом воздухе, он оседал на лицо, руки, одежду, превращаясь в серую противную слизь.

Я вытерла щеку рукавом и посмотрела на небо. Свинцово-серое, низкое, оно давило на глаза, голову, на самые мысли, сплющивая их, делая вязкими и тяжелыми. Солнца не было. Только ровная, безнадежная серость, из которой сочился бесконечный тоскливый дождь.

Чем дальше мы уходили от болот, тем быстрее менялся ландшафт. Береговая полоса осталась позади, и отряд вышел на плато. Бескрайнее, выжженное, оно было изрезано оспинами шахт и черными, неестественно правильными конусами терриконов. Те вздымались к небу, как гигантские могильные курганы, насыпанные над миром, когда-то бывшим живым. От них тянуло холодом и какой-то древней, въевшейся в породу безысходностью.

Сначала я увидела не поселок, а его следствие: хаотичное нагромождение палаток из промасленной ткани, хижин, сколоченных из горбыля и обрезков досок, сараев из ржавого, проржавевшего насквозь железа. Все это лепилось друг к другу, сползало в овраги, карабкалось по склонам терриконов, образуя уродливый, лишенный всякой логики муравейник. Везде была грязь. Не просто земля, перемешанная с водой, а густая черная жижа, в которой утопали колеи телег, стояли лужи, отливающие всеми цветами радуги от угольной крошки. Она покрывала стены, крыши, лица.

— Это действительно как отдельная страна, — тихо, с каким-то благоговейным ужасом произнесла Рилет, когда мы остановились на пригорке перевести дух. — Но словно язва на теле земли. Гнойник, который прорвало.

Я молчала. Потому что не могла не согласиться. И потому что где-то глубоко внутри, под слоем страха и отвращения, шевельнулось иное — узнавание.

Я видела это раньше. Не здесь — в другом мире, на фотографиях в криминальных хрониках и в документальных фильмах девяностых, которые прокручивала ночами, пытаясь заглушить душевную тоску. Заброшенные шахтерские городки где-то на Урале или на Донбассе: та же безысходность, та же въевшаяся в кожу угольная пыль, те же лица, с которых уже не прочитать ничего, кроме усталости. Там люди умирали от туберкулеза и пьянства. Здесь, чувствовала я, умирали от чего-то более страшного — от того, что их просто перестали считать за людей.

Мы пошли дальше, и картина разворачивалась во всей своей неприглядной, пугающей полноте. Взгляд, словно раненый зверь, искал детали, за которые можно зацепиться, чтобы не сойти с ума от всего этого сразу.

Лица рабочих, бредущих навстречу или обгоняющих отряд, были серыми. Не от грязи — от пыли, въевшейся в поры, в морщины, в самые легкие. Казалось, она течет в крови, делает людей тяжелыми, медленными, почти неживыми. Изможденные скулы, впалые щеки, глаза, смотрящие куда-то внутрь себя, в ту черную пустоту, которую видишь, когда каждый день похож на предыдущий, а будущее кончается там, где кончается угольный пласт.

У обочины, у покосившегося сарая, две женщины стирали белье в больших проржавевших корытах. Вода в них была черной. Они полоскали тряпки, выжимали скрюченными натруженными пальцами, и черная вода стекала по рукам, капала с локтей, смешиваясь с грязью под ногами. Одна из них, та, что помоложе, подняла голову, когда отряд проходил мимо. Взгляд — пустой, безразличный. Она посмотрела на Каллана в доспехах, на меня, на Рилет, на Гнидку — лицо не дрогнуло. Только рука, замершая над корытом, чуть заметно дернулась, выдавая то ли страх, то ли давно забытое любопытство.

Дети играли тут же, прямо в кучах шлака и отвалов породы. Несколько тощих грязных существ, в которых угадывались мальчишки, перебрасывались кусками шлака, строили башни, тут же рассыпавшиеся. Они не смеялись. Делали это молча, сосредоточенно, будто игра стала для них такой же тяжелой работой, как для отцов — спуск в шахту. Один из них, самый маленький, замер, глядя на Гнидку. В огромных на изможденном лице глазах читалось не радость, а тупое животное изумление. Возможно, он никогда не видел такой здоровой, ухоженной лошади.

— Здесь людей за кого вообще считают? — тихо сказала Рилет, когда миновали детей. Шла низко опустив голову, кутаясь в плащ, и я видела, как напряжены плечи. — Здесь даже хуже, чем в Карн-Думе, а я не думала, что такое возможно. Там хотя бы притворяются, что существует какой-то порядок.

— Их считают, — голос Каллана прозвучал мрачно, безжизненно. Он шел не оглядываясь, но я чувствовала — тоже видит все это. Видит и, наверное, знает лучше нас. — По тоннам добытого угля. Один работник — одна рабочая единица. Выполнил — жив, сыт, пьян. Нет — долговая яма, а жена уже в ближайшем борделе. Мда… и после такого либо сдохнешь, либо отработаешь втридорога, если хозяин милостив.

Мы шли по размокшей, разбитой в колею дороге. Гнидка то и дело скользила, увязая в грязи, и Рилет, чертыхаясь сквозь зубы, тянула повод, подбадривая больше себя, чем лошадь. Встречные — их было немного — шарахались в стороны. Шахтеры, бредущие к смене, двигались медленно, сгорбленно, неся на плечах кирки и лопаты, как кресты. Глаза, обведенные черными кругами, смотрели пусто — сквозь нас, сквозь пустое место.

Двое стражников, единственные за все время, стояли у входа в дощатое строение с заколоченными окнами. При оружии, в одинаковых плащах с капюшонами, провожали тяжелыми подозрительными взглядами. Один, с обвисшими усами, сплюнул под ноги, когда отряд проходил мимо. Не угрожающе — так, по привычке: отметил чужаков и забыл.

— Только обхаркаться и остается, — неожиданно подал голос возница, сидевший на телеге, груженной инструментом. Правил лошаденкой, такой же тощей и замученной, как и все здесь. В полоборота кивнул нам: — Лорд Торн, хозяин этой шахты, — кнут махнул в сторону ближайшего террикона, — второй месяц как мечется. Квота по добыче горит. А с нижних уровней…

Замолчал, оглянулся по сторонам и понизил голос до шепота:

— Твари там завелись. Ползуны. Бронированные жуки, здоровенные, как телята. Рудой питаются, мелкими грызунами. Но и человека, если что, заломят запросто. Мешают проходу на третий уровень. Рабочие боятся. И правильно делают. Троих храбрецов уже утащили недавно. Сгинули в штольнях.

— И никто не бунтует? — спросила я, и собственный голос прозвучал чужим, хриплым.

— Бунтуют, — Каллан ответил вместо возницы. — Их вон там сжигают — на тех же терриконах. Чтобы другим было видно. Показывают, что порядок нерушим.

Я подняла глаза. На одном из черных конусов, высоко, почти у самого облака, увидела то, что сначала приняла за покосившийся крест. Но это был не крест. Столб с перекладиной. Пустой. Или не совсем? В мутном свете невозможно было разглядеть, но я знала: там, наверху, что-то есть. Или было.

— Черная страна, — Рилет скривила губы в усмешке, не имеющей ничего общего с весельем. — Рыцари, турниры, прекрасные дамы — здесь всего этого нет. Правда, и в том же Карн-Думе не было…

— Замолчи, — Каллан бросил коротко, но в голосе не было злости. Только усталость. — Здесь не место для шуток.

Дальше шли в тишине. Я смотрела на плакат, прибитый к столбу у развилки: герб Арториуса и надпись крупными, угрожающими буквами: «ТРУД ВО СЛАВУ КОРОЛЯ — ВЫСШАЯ ДОБЛЕСТЬ».

— Доблесть, — фыркнула Рилет, но тихо, чтобы не услышал Каллан. — Работать до смерти за миску похлебки. Да я за такую доблесть… Ну жесть просто, я так считаю…

Она не закончила. Потому что впереди, из-за поворота дороги, показалось здание.

Трактир. Единственное более-менее приличное строение во всей этой черной пустоши. Двухэтажный, из грубо отесанных бревен, с покатой крышей, крытой дранкой, он прилепился к подножию террикона, как гриб-трутовик к больному дереву. Стекла в окнах целы и даже, кажется, мыты. Из трубы валил густой белесый дым, обещая тепло. Над дверью висела вывеска, масляной краской выведено: «Угольный погреб».