— Что-то не так, — просто сказала Рилет, и голос прозвучал непривычно тихо, без привычной бравады.

Я кивнула, хотя она меня не видела. Тело напряглось, готовое к действию. Глаза сканировали камыши, дорогу впереди и позади — ландшафт отражал внутреннее состояние с пугающей точностью. Настала болотная неопределённость, где опасность могла таиться в любой тени, в любом звуке.

Проехали ещё с полсотни метров, медленно, почти крадучись. Дорога делала плавный поворот, огибая особенно густые заросли тростника, которые подступали к самой кромке камней. И вот тогда, сквозь гнетущую тишину, пробился первый звук.

Не крик, не предсмертный вопль. Приглушённый, но отчётливый лязг металла о металл — короткий, сухой, как удар ножей о щит. Затем стон, недолгий, прерванный на полуслове, словно кому-то не дали договорить.

Звуки донеслись из-за поворота, из-за той самой стены камышей.

Рилет мгновенно среагировала. Её тело дёрнулось, потянув поводья влево, чтобы свернуть Гнидку с дороги, увести в сторону, подальше от источника опасности. Разумный, практичный, выживальческий жест.

Но моя реакция оказалась иной.

Прежде чем мозг успел обдумать логику, оценить риски, взвесить «за» и «против», тело уже пришло в движение. Глубинный инстинкт, сильнее страха и осторожности, сильнее голоса самосохранения — тот самый, что в прошлой жизни заставлял входить в тёмные переулки, спускаться в подвалы, туда, где пахло кровью и преступлением.

Спрыгнула с лошади на ходу, приземлившись на мягкую, влажную землю у обочины, едва удержав равновесие. И побежала — не в сторону, а прямо на звук. Ступни, попав на камни, заныли, но адреналин заглушил боль. За спиной услышала ахнувшую Рилет, её отчаянный, сдавленный крик:

— Алиса, ты дура что ли? Ты куда? СТОЙ!

Но голос уже был далёким, не имеющим власти. Обогнула поворот, камыши хлестнули по лицу мокрыми, холодными стеблями. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание стало частым и прерывистым, но ум оставался ледяным, острым, как скальпель.

Знала: бегу навстречу опасности, возможно, смерти. Но остановиться не могла. Потому что в том коротком, прерванном стоне было нечто, требовавшее моего присутствия. Требовавшее свидетеля. Или, может быть, участника.

Дорога позади, с её патрулями, кандалами и геометрией страха, перестала существовать. Осталось только вот это: влажный воздух, хлёсткий камыш, стук крови в висках и неумолимое знание, что впереди — правда. Жестокая, кровавая, неприкрытая правда дороги Авалории. И я должна была её увидеть.

Вырвавшись из камышовых дебрей на открытое пространство, я застыла — картина, открывшаяся передо мной, на мгновение выбила воздух из лёгких.

Поляна у самой кромки воды — небольшая, утоптанная, явно служившая местом ночлега. В центре догорал костёр, из которого валил едкий, чёрный дым, смешанный со сладковато-противным запахом. Две телеги, не просто брошенные, а перевёрнутые, с вывернутыми колёсами — словно гигантские мёртвые жуки. Из-под них валились тюки, рассыпались товары: свёртки дорогой на вид ткани, теперь запачканные грязью и чем-то тёмным, меха, разбросанная утварь.

И тела. Мозг зафиксировал их мгновенно, без эмоций, распределив по категориям.

Первая группа: купцы и возницы. Четверо лежали там, где их настигла смерть. Один — прямо на тлеющих углях костра, одежда тлела, издавая тот самый сладковатый запах палёной плоти и шерсти. Остальные — вокруг, в неестественных, сломанных позах. Изрублены — не просто убиты, а именно изрублены. Следы ударов топоров и тяжёлых мечей. У одного практически отсечена голова, держащаяся на лоскуте кожи. У другого вспорота грудь. Насилие было чрезмерным, яростным, почти ритуальным. Не чистое, профессиональное убийство — бойня.

Вторая группа: нападавшие. Двое. Лежали поодаль, ближе к камышам. Одеты в серую, потрёпанную кожаную броню, без опознавательных знаков. Лица, залитые кровью и грязью, ничего не говорили. Один — с пронзённой глоткой, другой — с глубокой раной в животе. Их смерть была менее зрелищной, более функциональной. Потери нападавших.

И третья точка — живая, динамичная, пульсирующая яростью и отчаянием.

У самой воды, там, где твёрдая земля переходила в чёрную, зыбкую тину, сражался один человек. Рыцарь. Он стоял по колено в жиже, и каждый шаг сопровождался противным чавкающим звуком, который, казалось, пытался засосать его, утащить вглубь. Но он держался, превратив неудобство в часть своей тактики.

Оценила его за долю секунды.

Внешность: мужчина лет тридцати, возможно, чуть больше. Высокий, широкоплечий, но не массивный, как Брут, а скорее жилистый, сжатый, как пружина. Волосы — чёрные, ниже плеч, слипшиеся от пота и грязи, разметавшиеся диким ореолом вокруг лица. А само лицо… в нём была странная, противоречивая смесь. Утончённость линий — высокие скулы, прямой, хоть и сломанный посередине нос, чёткий разрез губ. И на эту утончённость наложены грубые, мужские черты: квадратная, упрямая челюсть, глубокие морщины у глаз и на лбу, загар и шрамы. На носу и на нижней губе — маленькие, белесые, словно кто-то провёл очень острым лезвием. И глаза. Синие. Не просто синие — почти ледяные, голубые, пронзительные, как два осколка зимнего неба, вставленные в измученное, разъярённое лицо. В них горел холодный, чистый огонь ярости и предельной концентрации.

Экипировка: доспехи — не полные латы, а что-то среднее между кольчугой и пластинчатым набором, практичное, потёртое в боях. Поверх — серо-зелёный плащ-накидка, теперь выпачканный тиной и кровью. На груди, на том месте плаща, что ещё не был запачкан, чётко выделялся вышитый герб: гора — или скала — а на ней извивающаяся ящерица. Не дракон, не змей, именно ящерица. Символ гибкости, живучести, хладнокровия.

Действие: он фехтовал. И как. В левой руке — короткий, широкий кинжал, который использовал не для атаки, а как щит, парируя и отклоняя удары. В правой — одноручный меч, не слишком длинный, но с идеальным балансом. Сражался против троих.

Нападавшие были одеты схоже с двумя мёртвецами — серая кожаная броня, простые, но острые клинки. Двигались агрессивно, пытаясь окружить, использовать численное преимущество, давить. Но рыцарь не давал им этого сделать. Его движения были экономичными, точными, лишёнными всякой бравады. Он не размахивал мечом — он им работал. Короткие уколы, резкие парирования, быстрые смещения корпуса, чтобы не подставить спину. Использовал тину под ногами, делая скользящие шаги, которые сбивали с толку противников, привыкших к твёрдой земле.

Но даже мой непрофессиональный в фехтовании взгляд видел — он на пределе. Дыхание хриплое, прерывистое, вырывалось клубами пара в прохладном воздухе. Мускулы на лице и шее были напряжены до дрожи. Действовал уже на чистом рефлексе, на той самой грани, где заканчивается мастерство и начинается животная воля к жизни. Ещё минута, ещё одно неверное движение — и трое противников разорвут его, как тех купцов на поляне.

И тут сработал не рассудок, не расчёт. Я не думала о том, что я — хрупкая девушка без оружия, не думала о последствиях. Увидела неравный бой, троих, нападающих на одного, ту самую подлую, разбойничью тактику, которую презирала в прошлой жизни, когда банды нападали на одиноких прохожих.

Голос вырвался сам, громкий, резкий, сорвавшийся от бега и адреналина, но полный неподдельного, яростного презрения:

— Эй вы, ублюдки!

Трое нападавших, целиком поглощённые попытками свалить измождённого рыцаря, дёрнулись, как на верёвочке. Их головы повернулись в мою сторону на долю секунды. В глазах мелькнуло не столько удивление, сколько раздражение — ещё одна помеха. Но этой доли секунды хватило.

Рыцарь с голубыми глазами не стал смотреть, кто крикнул. Он просто использовал момент. Его тело, до этого лишь оборонявшееся, взорвалось движением — не бросился вперёд, а ввинтился в образовавшийся разрыв.

Первое движение: короткий, молниеносный укол кинжалом в левую руку ближайшего противника, держащую меч. Тот вскрикнул, оружие выпало из ослабевших пальцев. Второе: меч, описав короткую дугу, вонзился под мышку второму нападавшему, туда, где кожаная броня не закрывала тело. Тот захрипел, захлебнувшись собственной кровью. Третье: не вынимая меча, рыцарь рванул корпусом, ударив кинжалом того, кто только что потерял оружие, в грудь, отшвырнув его в сторону, а затем, выдернув клинок, сделал шаг к третьему, последнему.