— Через пять минут нас растащат по секторам, — сказала я. — Идём не за человеком. Ищем цепочку.

Брут фыркнул.

— Какую ещё цепочку?

— Осмотр, регистрация, изменение записи. Если Олвин действительно ушёл сам, это где-нибудь проявится. Если его вывели отсюда официально, должен остаться маршрут. Если кто-то решил, что его никогда не было, мне интересно место, где человек сначала становится номером, а потом перестаёт им быть.

Я повернулась к Рокси.

— Последние часы Олвина. Отдельные свидетели. Не рассказывай им, что говорят другие.

— Поняла.

— Рилет, торговые ряды, букмекеры, всё, что продаётся не на витрине. Кто видит внутренние списки и кому они нужны.

— Наконец-то нормальная работа.

— Брут…

— Я дерусь.

— Именно. И слушаешь. Люди перед боем любят рассказывать, кто не пришёл, кто снялся и кого они теперь получат вместо него.

Брут посмотрел так, будто идея слушать людей оскорбляла его физически, но спорить не стал. Я посмотрела на Каллана.

— Куда ты хочешь попасть? — спросил он первым.

Совсем недавно мужчины решали, куда меня вести, где прятать и что мне нельзя делать. Теперь он ждал ответа.

— К осмотру и реестрам.

— Хорошо.

Без «только если». Без обещания ходить следом. Без попытки улучшить мой план до состояния, в котором от меня ничего не требовалось. Глашатай снова ударил жезлом.

— Переживший три зимних похода, сокрушивший шестнадцать щитов и задушивший пещерного медведя! Громадина из Красной Берлоги! Участник сто восемьдесят один — Брут!

Брут остановился у арки.

— Зачем имя назвал?

— И медведя ты не душил, — добавила Рокси. — Он умер раньше.

— Я этого тогда не знал.

— К следующему противнику медведь оживёт, — сказала Рилет. — Не мешай человеку работать.

Толпа расступалась перед Брутом быстрее, чем требовали правила вежливости.

Молодой писец возле моего стола сунул мне дощечку и велел относить результаты в третий ряд. Я кивнула с видом женщины, которая всю жизнь мечтала переносить чужие победы на расстояние двадцати шагов.

Арена была кругом из белого камня с тонкими красными линиями. По краю мерцал подавляющий контур. На запястьях обоих бойцов защёлкнули контрольные браслеты: активная магия запрещена, попытка протолкнуть заклинание зажжёт сигнальные руны и закончит бой раньше судейского жезла.

Противник Брута оказался молодым, гибким, в лёгком доспехе и с полуторным мечом. Он поклонился зрителям прежде, чем посмотрел на Брута. Брут не поклонился никому.

После сигнала рыцарь атаковал серией быстрых ударов. Дважды задел Брута по руке, рассёк кожу у ключицы и отступил прежде, чем тот успел схватить. Браслеты оставались тёмными. Никаких вспышек, рун и красивых заклинаний — металл, дыхание и масса тела. Брут не ускорялся. Просто шёл вперёд, шаг за шагом отнимая пространство.

У красной линии противник рискнул приблизиться слишком сильно. Брут ушёл в сторону, перехватил его поперёк груди и поднял над камнем. Рыцарь ударил рукоятью меча ему в висок. Брут мотнул головой и отбросил врага. Слишком далеко. Чужая спина ударилась о каменный борт. Звук оказался негромким, но трибуны замолчали.

Рыцарь попытался подняться на локтях. Ноги остались лежать под неправильным углом. Он посмотрел вниз, пошевелил плечами, потом попробовал двинуть ступнёй. Ничего.

Лекари выбежали на арену втроём. Один провёл ладонями вдоль позвоночника и резко приказал не трогать тело. Другой уже звал носилки и жёсткие доски для фиксации. Диагноза я не услышала. Он не понадобился. Судья поднял жезл.

— Победа участника сто восемьдесят один.

Крики вернулись, когда проигравшего начали уносить.

Я отнесла дощечку в третий ряд. Победу Брута отметили чёрным угольным штрихом. Возле имени его соперника поставили серую точку, записали направление в общую лекарскую палатку и отдельным знаком — тяжёлую травму. Писец вызвал следующего служащего, тот переспросил номер носилок, лекарь расписался короткой закорючкой.

Человек с возможным повреждением позвоночника не исчез. Система без труда нашла для него строку, лекаря, маршрут и свидетелей. Это тоже было фактом. Когда Брут вернулся, Рокси встретила его у выхода.

— Ты сломал ему спину.

— Он легче выглядел. Я не рассчитал.

— В следующий раз попробуй рассчитать до того, как человек перестанет чувствовать половину тела.

— Попробую.

Он сказал это без бравады. От этого стало не легче. Брут остановился напротив Каллана.

— Ну что, сегодня ты сам будешь решать, кого собираешься убить?

Каллан не взялся за меч.

— Пока никого.

Брут шагнул ближе, потом бросил взгляд на Рокси и шумно выдохнул.

— Я видел, что в храме ты сопротивлялся. Поэтому сейчас не полезу.

— Хорошо.

— Это не значит, что я тебе доверяю.

— И не должно.

Рокси посмотрела на обоих.

— Достаточно.

На этом разговор закончился. Не примирение. Просто война между двумя мужчинами временно перестала быть самой срочной проблемой во дворе. Меня окликнули из сектора осмотра.

У стола стояла женщина в потёртом кожаном доспехе, с короткими тёмными волосами и белым шрамом над бровью.

— Имя? — спросил писец.

— Сейра Кетт.

— Покровитель?

— Мой кошель.

— Дом или наниматель?

— Тот, кто заплатит после победы.

Писец поджал губы.

Сейра положила ладонь на проверочный камень. Служащий защёлкнул на её запястье контрольный браслет. Подавитель отрезал возможность формировать заклинание, но металл продолжал мерцать ровным янтарным светом. Лекарь уколол её ладонь иглой.

— Я обычно беру деньги за такие развлечения, — сказала Сейра.

Капля крови выступила на коже и почти сразу остановилась. Не исчезла. Рана не затянулась чудом. Просто свёртывание шло слишком быстро для обычного тела.

Лекарь переглянулся со служащим. Тот поднял два пальца, и писец провёл возле имени Сейры тонкую красную черту. В тот же момент медь под слоями ткани потеплела. Едва заметно. Слабее, чем у внутренних ворот. Я не пошевелилась.

Передо мной находились Сейра, врач, писец, служащий с красной нитью и стопка документов. Жетон мог реагировать на любого из них, на дверь за их спинами или вообще на что-то, чего я не видела.

Поэтому я запомнила только наблюдаемое: номер двести сорок семь, янтарный браслет, красная черта и круглый амулет, на миг показавшийся из-под ворота, когда Сейра забирала пропуск. Через несколько секунд она смешалась с участниками. Красная отметка осталась возле её имени.

За следующие полчаса я успела перенести двенадцать дощечек, дважды получить выговор за медлительность и один раз — за то, что принесла результат слишком быстро.

Система работала безупречно. Любое действие оказывалось неправильным, если рядом находился человек, которому хотелось это отметить. Зато меня перестали замечать.

Я носила списки между столами, сверяла номера, запоминала расположение граф и короткие повторяющиеся пометки. Читать местные документы свободно я всё ещё не могла. Длинные слова превращались в частокол, особенно когда писец торопился. Но цифры выглядели одинаково во всех мирах, красный пигмент оставался красным, а привычка чиновников складывать важные бумаги отдельно не нуждалась в переводе.

В основном реестре я нашла место между сто восемьдесят первым и сто восемьдесят третьим номерами. Бумага там была чуть светлее. Не вырванная строка и не размазанные чернила — слишком широкое расстояние, которое заметил бы только человек, уже знавший, что искать. Олвин действительно был записан здесь раньше. Но сама пустота не говорила, почему запись исчезла.

— Девушка, — окликнул старший писец. — Вы работаете или изучаете свойства бумаги?

— Пытаюсь понять, куда отнести номер без имени.

Он забрал у меня дощечку, поставил на край стола и тут же потерял ко мне интерес. Иногда для успешного расследования достаточно выглядеть не опасной, а утомительной.