— Я не знаю, — честно ответила я.

И это была правда. Я не знала, что именно видела или чувствовала Анна, но её слова попали в самую суть, в незаживающую внутреннюю рану. Шлейф из другого сна. Серебряные глаза. Она признала во мне чужую — не просто чужестранку, а пришелицу из иного мира, за которой неотступно следуют призраки.

Мы вышли на окраину главного городского рынка Карн-Дума. После подземной, давящей тишины лавки Анны это место обрушилось на нас какофонией звуков, красок и запахов. Крики зазывал, рёв скотины, звон монет; ароматы специй, гнили, жареного мяса, пота и экскрементов. Здесь, на рынке, жизнь била грубым, алчным ключом — это была вторая ипостась Карн-Дума: не парадный порядок Главной улицы и не гниющее отребье трущоб, а кишащий, коммерческий хаос, который система терпела, ибо он служил её питательной средой, источником налогов и товаров.

Мы протискивались сквозь толпу. Рилет, понемногу оправляясь, старалась выглядеть как обычная покупательница, присматриваясь к прилавкам с едой. Но всё моё внимание было приковано к тяжёлому, холодному комку в руке. Любопытство — сильнее страха и осторожности — грызло изнутри. «Не смотри в него слишком долго». Но я должна была посмотреть. Хотя бы раз. Чтобы понять.

Я замедлила шаг, отставая от Рилет, и отошла к относительно свободному пространству у стены, где торговали глиняными горшками. Сердце колотилось, ладони вспотели. Оглядевшись и убедившись, что никто не обращает на меня внимания, я развернула бархат.

Чёрный Осколок лежал на моей ладони, холодный и безразличный. Его отполированная поверхность была тёмной, словно вода в бездонном колодце. В ней отражалось небо — вернее, клочок серого неба между крышами, но отражение казалось плоским, лишённым всякой глубины.

Сделав глубокий вдох и стараясь не дрожать, я медленно подняла Осколок на уровень глаз, направив его зеркальную сторону на ближайший прилавок — на того самого шумного, краснорожего торговца, что орал на всю площадь, расхваливая свои связки лука.

И мир перевернулся.

Вернее, не перевернулся — он очистился. Всё, что я видела в отражении Осколка, лишилось цвета, превратившись в монохромную гравюру из оттенков серого, чёрного и белого. Но это была не просто потеря цвета. Исчезли детали — вывески, морщины на лицах, фактура тканей. Осталась лишь голая схема, суть. Люди превратились в движущиеся силуэты, ларьки — в геометрические фигуры.

А торговец луком… с ним произошло нечто иное. Он не стал серым силуэтом. Внутри его контура забурлила, заклубилась, запульсировала яркая, жёлтая субстанция — липкая и тягучая, как смола или гной. Она образовывала сложный, постоянно меняющийся узел из нитей и сгустков. Нити тянулись от него к деньгам в его руках, к луковицам на прилавке, к кошелькам проходящих мимо людей. Они были алчными, цепкими, жадными. В этой жёлтой пульсации не было мысли, не было личности — лишь чистая, примитивная страсть: желание обладать, присвоить, обменять с выгодой. Это была сама сущность его жадности, вывернутая наизнанку и выставленная напоказ.

Меня охватил физический ужас. Это было отвратительно. Это было нарушением всех табу, вторжением в самую сокровенную, грязную изнанку человеческой души. И это было очевидно. Я видела правду — не ту, что человек показывает миру, а ту, что движет им изнутри.

Я резко, с судорожным вздохом, опустила руку и накрыла Осколок бархатом. Мир вернулся в свои права — шумный, цветной, вонючий и лживый. Но теперь я знала. Знала, что под этой пёстрой оболочкой скрываются такие же жёлтые, липкие узлы, такие же клубки тёмных страстей, страхов и желаний.

Я стояла, прислонившись к прохладной стене, пытаясь унять дрожь в коленях под напором стремительных, безжалостных мыслей.

«Артефакт не работал у магов. Они пытались вдохнуть в него свою силу, свою «ману». А он чернел и леденел. Потому что он не для силы. Он — для наблюдения. Для отражения того, что есть. А маги, со своей внутренней энергией, своим искажённым восприятием мира, были слишком «шумными», слишком «полными» для него. Они подавляли его тонкую настройку грубой мощью. В этом мире, если задуматься, любой человек — потенциальный маг из-за отпечатка души.

А я… У меня нет маны. В этом мире я — пустота. Нейтральный проводник. Идеальный, беспристрастный наблюдатель. Моя неспособность к магии, мой статус изгоя, моя чуждость… это и есть мой дар. Мой «суперсила», как сказали бы в том старом, забытом мире. Я невидима для заклинаний обнаружения, потому что во мне нечего обнаруживать. И я могу видеть то, что скрыто от всех остальных. Видеть истину, какой бы уродливой она ни была».

Рилет, наконец заметившая моё отсутствие, пробилась ко мне сквозь толпу. На её лице читалось беспокойство.

— Ты чего тут прилипла? Плохо стало? — спросила она, внимательно вглядываясь в меня.

— Нет, — выдохнула я, пряча Осколок глубже в складки плаща.

Холод камня теперь ощущался не как угроза, а как инструмент. Страшный, опасный, но мой.

— Просто… задумалась. Пойдём. Купим что надо и вернёмся.

Мы двинулись дальше, но теперь я смотрела на окружающих иначе. Каждый прохожий, каждый торговец был уже не просто человеком, а потенциальным носителем внутреннего монстра, клубком страстей, который я, при желании, могла бы разглядеть. Это знание стало тяжким бременем, но и оружием. В мире, построенном на лжи и скрытых мотивах, способность видеть суть могла стать ключом к выживанию. Или прямой дорогой в безумие.

Тяжёлый, холодный ком Зеркального Осколка, спрятанный в складке плаща, ощущался как второе сердце, пульсирующее ледяной, безмолвной правдой. Не по своей воле я вновь стала владелицей артефакта, будто созданного специально для меня — для пустой. Пальцы сами потянулись к кисти, где когда-то был серебряный браслет «Шарира Озз-Сто».

Рынок, по которому мы теперь пробирались обратно со скудными припасами — чёрствым хлебом, куском жилистого сыра, горстью сушёных яблок, — предстал уже не просто хаосом жизни, а выставкой внутренних уродств. Каждый крик торговца, жадный блеск в глазах покупателя, услужливый кивок слуги — всё это обретало скрытый, часто отвратительный контур, который я могла бы увидеть, стоило лишь заглянуть вглубь чёрного зеркала. Знание это стало непосильной тяжестью, делающей меня слепой среди зрячих и зрячей среди слепых одновременно.

Мы шли к месту встречи — к фонтану на Главной площади. После посещения «Тихого Шёпота» и «Взгляда Наоборот» мир словно сжался, став тесным и невероятно сложным. Теперь предстояло вплести в эту паутину долгов и видений ещё и нашего загадочного рыцаря.

Площадь открылась перед нами внезапно, словно в конце узкого коридора. После удушья рынка и кособоких переулков её пространство казалось неестественно огромным, вымощенным тем же тёмным, впитывающим свет камнем, что и городские стены. В центре действительно бил фонтан — массивное, мрачное сооружение из чёрного гранита, изображавшее единорога, попирающего копытом не то дракона, не то бесформенную глыбу. Вода, вытекающая из пасти мифического зверя, была ржавого цвета от минеральных отложений и падала в чашу с глухим, однообразным плеском, который не освежал, а лишь подчёркивал общую гнетущую атмосферу.

И он был там.

Каллан де Верн стоял спиной к фонтану, опираясь одним плечом о влажный камень постамента. Со стороны он мог сойти за усталого путника, но я, уже научившаяся читать язык напряжения в телах, видела больше. Его стойка, несмотря на усталость, оставалась собранной, как у воина на посту. Когда мы приблизились, он повернул голову, и свет пасмурного дня упал на его лицо.

Оно выглядело хуже, чем утром. Бледность приобрела землистый, болезненный оттенок, тени под глазами углубились, будто что-то высасывало жизнь изнутри. Но в этих запавших глазах, ледяных и пронзительных, горел не угасающий, а закалённый в стуже огонь. Там читалась решимость, доведённая до предела, и… тревога. Не личный страх, а тревога стратега, наблюдающего, как рушатся все его расчёты.