Рилет, верная своей роли, первая нарушила тяжёлое молчание.

— Ну, вот и наш защитник! Жив-здоров, я так рада! — её голос прозвучал нарочито бодро, режуще громко после рыночного гула. — Мы тут припасов наскребли. А ещё… — она понизила голос, делая вид, что оглядывается, — залезли в небольшие долги. С одним старым знакомым. Так что, если в Капитуле будут платить за отчёт о разгроме каравана, нам бы эта монетка не помешала.

Она умолчала о шпионаже для Силеруса. Умная тактика — раскрывать все карты сразу было бы безумием.

Каллан кивнул. Взгляд его скользнул по её лицу, оценивая искренность, затем перешёл на меня. Он заметил бледность, отстранённость.

— С вами всё в порядке? — спросил он, и в хрипловатом голосе прозвучала не забота, а всё та же осторожная оценка. Не угрожает ли его «активу» новая опасность?

— Толпа, — выдохнула я, отводя глаза и делая вид, что поправляю плащ.

Пальцы непроизвольно сжали скрытый в складке Осколок. И в этот момент, движимая внезапным, неудержимым порывом, я краем глаза, будто случайно, направила его зеркальную сторону на него. Не поднимая, не глядя прямо. Просто позволила чёрной поверхности уловить его отражение.

В тусклом, схематичном, лишённом цвета отражении Осколка фигура Каллана де Верна сохраняла человеческую форму. Но это была лишь оболочка. В центре его груди, там, где должно биться сердце, пульсировал и сиял сгусток ослепительного, холодного света — не тёплого, живого свечения, а сияния льда под полярным солнцем, алмаза в глубине шахты. Свет был пронизан сетью тонких, тёмных трещин, словно хрустальный шар, готовый разлететься от одного неловкого прикосновения. И это «сердце» было не частью его. Оно было в нём. Заключено. Заточено.

Но самое ужасное была его тень. В реальном мире она лежала за ним, повторяя контуры тела, согнутого усталостью. В Осколке же она становилась иной — не плоским силуэтом, а чем-то объёмным, чудовищным. Крылатый, когтистый контур, напоминающий одновременно падшего ангела и измождённого дракона. Тень была скорбной, исполненной такой древней, нечеловеческой боли, что её отголосок ударил по мне даже сквозь бездушную поверхность артефакта. И эта тень была прикована к тому ледяному свету в его груди — невидимыми, но прочными цепями, впивающимися в её эфирную плоть. Свет и тень. Пленник и страж. Или одно целое, насильно разорванное и сшитое обратно?

Я резко дёрнула головой, отрывая взгляд от складки плаща. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Едва не выронила Осколок — пальцы онемели. Он не просто человек. Он — сосуд. Темница. Или алтарь. В нём что-то есть. Древнее. Могущественное. И страдающее. Его усталость, ярость в болоте, стальная воля — всё это могло быть не совсем его. Или, что страшнее, уже настолько срослось с тем, что внутри, что разделить их было невозможно.

— Что с тобой? — повторил Каллан, и в голосе появилась лёгкая, опасная резкость. Он шагнул ближе, и я инстинктивно отступила.

— Ничего… — прошептала я, силясь вдохнуть. — Просто… толпа, народу слишком много. И этот запах странный…

Я кивнула в сторону площади, где начинал собираться народ. Это была правда, но не вся. На площади действительно собирались люди — но не так, как на рынке, стихийно и шумно. Это было организованное, мрачное стечение. Людей сгоняли с прилегающих улиц стражники, не грубо, но неумолимо. Горожане шли молча, с опущенными головами, целыми семьями. Их лица были пусты или выражали привычную, усталую покорность. Это была не добровольная явка, а обязательная. Учебная тревога системы. Или нечто куда более страшное.

Каллан, заметив направление моего взгляда, сам обернулся. Его лицо стало каменным, а взгляд похолодел до абсолютного нуля.

— Чёрт, — тихо выругался он. — Сегодня же… Я забыл.

— Что сегодня? — спросила Рилет, насторожившись.

— Очищение, — глухо ответил Каллан, не глядя на неё. — Публичная казнь. Маголюбов. По понедельникам и четвергам. Для… поддержания бдительности.

На противоположной стороне площади, у массивного здания ратуши с высокими, узкими окнами, возвышался деревянный эшафот. Виселицы — чёрные, лаконичные, чисто функциональные. К ним вёл узкий, огороженный с двух сторон шеренгами стражников проход. А на балкон ратуши, выходивший прямо на площадь, поднимались люди в дорогих, но мрачных одеждах — городские власти, бургомистр, кто-то из Капитула.

Бежать было невозможно. Толпа сгущалась, становясь живой стеной. Любая попытка выбраться теперь привлекла бы внимание стражников, зорко следивших за периметром. Мы оказались в ловушке, зажатыми в гуще молчаливых, испуганных тел. Запах страха — кислый, животный — начал перебивать даже стойкую городскую вонь.

Инстинкт кричал: отвернуться, закрыть глаза, заткнуть уши. Но другой, более глубокий, тот самый, что заставлял меня смотреть в глаза смерти и разложению, требовал видеть. Видеть всё. И теперь у меня был для этого инструмент.

Дрожащей от противной смеси ужаса и любопытства рукой я снова, прячась за спиной Рилет, навела Осколок сначала на ближайших стражников, оцепляющих толпу.

Монохромный мир Осколка обнажил чудовищную правду.

Стражник №1 (стоящий в десяти шагах): в отражении его тело сохраняло человеческую форму, но голова превращалась в грубую, угловатую конструкцию из серой, безжизненной глины или камня. Вместо глаз — две тусклые, мерцающие точки. Ни эмоций, ни мыслей. Механизм. Голем. И таких было не один, не два. Каждый третий стражник в поле зрения оказывался такой же куклой из глины и магии — идеальной солдатской выправки и абсолютно пустой внутри.

«Пустые» в толпе: те самые люди в сером. В Осколке они представали не просто пустыми силуэтами, а фигурами из пепла с расплывающимися контурами и зияющей внутри абсолютной пустотой. Не темнотой, а ничто. Будто из них не просто вынули душу, а выжгли саму возможность её иметь.

И тогда я направила Осколок на пятерых приговорённых, которых уже вели к эшафоту. Их руки были связаны за спиной, головы опущены. Трое шли спокойно, почти величественно. Двое других — молодой парень и женщина средних лет — шаркали ногами, плечи их тряслись от беззвучных рыданий.

Истина, показанная Осколком, была беспощадной.

Трое спокойных: вокруг их голов в отражении клубились, извивались чёрные, плотные, хищные ауры, напоминающие короны из тёмного пламени или щупальца невидимого чудовища. Эти ауры не были страхом или отчаянием. Они были силой — тёмной, искажённой, но неоспоримой. Эти люди точно были магами. Их спокойствие было не покорностью, а холодным презрением. Они шли на смерть, зная что-то, чего не знала толпа.

Двое плачущих: их ауры были бледными, едва заметными, рвущимися, как дым на ветру. В них не было тьмы — только чистый, нефильтрованный ужас, боль и непонимание. Они были чисты. Невиновны. Простые люди, попавшие под жернова системы по ошибке, по доносу, просто чтобы заполнить квоту.

Кровь стыла в жилах. Я хотела закричать — закричать на всю площадь: Остановите! Эти двое не виноваты! Вы вешаете невинных! Но горло сжалось спазмом, слова застряли, превратившись в беззвучный стон. Я смотрела на эту бездушную машину — на големов в доспехах, на пепельных людей в толпе, на самодовольных чиновников на балконе — и понимала. Слово здесь ничего не значило. Это был не суд. Это был спектакль, ритуал устрашения. А в ритуале жертва не обязана быть виновной. Она обязана быть всего лишь жертвой.

Казнь началась.

Палач, здоровенный детина в чёрном балахоне с капюшоном (и в Осколке он был… с такой густой, липкой аурой жестокого удовольствия, что становилось тошно), зачитывал приговор. Имена, преступления — стандартный набор: «сочувствие кровавым культам», «попытка возрождения запрещённых практик».