Я заглянула внутрь, и сердце ёкнуло. За тем же массивным письменным столом из тёмного дуба, заваленным бумагами и свитками, сидел лорд Феллхарт. Он был погружён в чтение какого-то фолианта, его сухое, пергаментное лицо, испещрённое сетью морщин, склонено над страницами. Глаза цвета выцветших чернил — тусклые, водянистые, почти прозрачные — прикованы к тексту.

Мы вошли. Каллан остановился перед столом, я осталась чуть позади, чувствуя себя лишней, но понимая, что уйти не могу. Феллхарт не поднял головы сразу. Он дочитал абзац, сделал пометку на полях тонким жёлтым пальцем и только затем медленно, будто с неохотой, оторвался от чтения.

Его водянистые глаза поднялись и встретились со взглядом Каллана. В них не было ни приветствия, ни оценки, ни даже простого узнавания. Лишь холодная, аналитическая отстранённость. Он смотрел на Каллана как на документ, который нужно завизировать.

Не говоря ни слова, Феллхарт протянул руку через стол. В его тонких, костлявых пальцах был зажат сложенный пергамент, опечатанный массивной печатью с гербом Арториусов — единорогом. Он протянул его Каллану, не вставая, не меняя выражения лица.

Каллан взял пергамент. Его пальцы в перчатках, забрызганных высохшей грязью и тёмными пятнами, сомкнулись на белом чистом листе. Контраст был болезненным.

— Что там, мой лорд? — спросил Каллан. Голос был ровным, холодным, но я слышала в нём лёгкую, почти неуловимую хрипотцу напряжения. Он знал, что это будет что-то унизительное. Но даже он, кажется, не был готов к тому, что услышал.

Феллхарт откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его водянистые глаза смотрели на Каллана без эмоций, но где-то в глубине, как в мутной воде, мелькнуло нечто — не злорадство, а скорее холодное, циничное понимание абсурдности происходящего.

— Разрешение на ремонт вашего фамильного поместья, господин рыцарь, — произнёс он своим сухим, безжизненным голосом, похожим на шелест переворачиваемой страницы. — Выделены материалы из казны. В ограниченном количестве, разумеется. Достаточно, чтобы починить прохудившуюся крышу и залатать самые кричащие дыры в стенах.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в ледяном воздухе кабинета.

— Ваш… отец, — продолжал Феллхарт, и в голосе при слове «отец» прозвучал лёгкий, ядовитый оттенок, — доволен проделанной работой. Сочёл, что вы проявили должное усердие и лояльность. Пожелал поощрить.

Пауза стала ещё тяжелее. Казалось, воздух в комнате сгустился, превратившись в сироп, в котором трудно было дышать.

Феллхарт наконец отвел взгляд от Каллана, посмотрев куда-то в сторону, будто разговаривая с кем-то невидимым.

— Уж не знаю, как он так быстро узнал… — пробормотал он, и в тоне впервые появилось что-то, отдалённо напоминающее человеческое раздражение. — Чёртов Нилрем. Не может держать язык за зубами, когда речь идёт о его «успехах». Пока вы шли от его лаборатории, приказ уже доставили мне. С печатью.

Он махнул рукой, жестом, означавшим: «что поделать, система есть система».

— Ну вот, — снова посмотрел на Каллана, и в его глазах не было ни сожаления, ни участия. Лишь констатация. — Передаю вам. Считайте, что ваша миссия закрыта. Капитул более не заинтересован в вашем присутствии. До свидания.

Это было всё. Ни слова благодарности. Ни упоминания о «реабилитации положения дома». Ни намёка на то, что что-то изменилось. Только разрешение на ремонт. Унизительная, ничтожная подачка. Цена двадцати с лишним жизней. Цена нашего морального падения. Цена того, что Каллан стал поводырём мёртвых, а я — соучастницей.

Каллан стоял неподвижно. Лицо его было маской из льда и камня. Он не взглянул на пергамент, не развернул его — просто сунул за пазуху, под нагрудник. Движения были механическими, лишёнными какого-либо смысла.

— До свидания, мой лорд, — произнёс он голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. Развернулся и пошёл к выходу.

Я кивнула Феллхарту — инстинктивно, без мысли — и поспешила за Калланом. Лорд дознаватель уже не смотрел на нас. Он снова склонился над своим фолиантом, погрузившись в мир сухих фактов и безличных отчётов. Мы перестали существовать.

Тяжёлая дубовая дверь осталась позади, не закрывшись, будто навсегда запечатлевая наш уход в архивах безразличия. Коридор был пуст и гулк. Высокие своды поглощали звук шагов, превращая их в глухие, призрачные шорохи. Свет падал из узких окон-бойниц, резавших пространство длинными косыми столбами, в которых кружилась пыль, поднятая нашим движением. Эти столбы света казались не освещением, а клетками, решётками, отделяющими от чего-то важного, оставляя в полумраке самое существенное.

Каллан остановился недалеко от одного такого окна. Он не пошёл сразу к выходу, к мосту, к относительной свободе за пределами Капитула. Замер, его тёмная фигура впитывала холодный свет, оставляя резкие тени на лице. В руке снова был тот самый пергамент — белый, чистый, безжалостный контраст со всем, что мы только что пережили. Он смотрел на него, не разворачивая, просто держал, как держат улику. Как держат приговор.

Я остановилась в двух шагах, не решаясь приблизиться, не зная, что сказать. Давление внутри нарастало, как вода за плотиной. Всё смешалось: физическая измождённость, доходившая до лёгкой тошноты; моральная опустошённость после бойни; жгучее унижение от этой бумажной «награды»; и то, что лежало между нами, невысказанное, опасное, живое — память о ночи. О его губах, жёстких и требовательных. О звуке моей ладони, ударившей по щеке. О его взгляде утром, пустом и ледяном.

Тишина тянулась, густая, неловкая. Шум Капитула — далёкий, приглушённый гул голосов, скрип перьев, мерные шаги патрулей — доносился как фон, подчёркивая нашу изоляцию. Мы стояли в этом гигантском бездушном организме, два маленьких, повреждённых вируса, которых система пока что терпела. И от этого осознания было одновременно страшно и… странно свободно. Нас игнорировали. Нас выплюнули из механизма. И в этой временной пустоте оставались только мы и всё несказанное.

Я не выдержала. Слова вырвались тихо, хрипло, почти против воли, просто чтобы разорвать это невыносимое молчание.

— Ремонт поместья, — прошептала я, глядя на пергамент в его руке. — Это… хорошо?

Мой голос прозвучал глупо, наивно, как у ребёнка, пытающегося понять правила жестокой игры взрослых. Но это было всё, что я могла выжать из себя.

Каллан медленно повернул голову. Свет из окна падал ему на лицо, выхватывая резкие скулы, глубокие тени под глазами, тонкую, плотно сжатую линию губ. И свежий след — красновато-синий отпечаток четырёх пальцев и ладони на левой скуле. Мой след. Он носил его открыто, не стыдясь, не скрывая. Как клеймо. Как напоминание.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было привычной ледяной стены. Была усталость. Настоящая, глубокая, выстилавшая дно его голубых, обычно таких пронзительных, глаз. И горькая, циничная ирония.

— Это намёк, — сказал он, и голос был низким, хрипловатым от напряжения, но в нём не было металла. Была горечь. — Очень тонкий, изящный намёк. Одной рукой дают крохи того, что отняли другой. Несколько досок, немного извести, разрешение потратить жалкие гроши из казны на то, чтобы залатать дыры, которые сам же и пробил.

Он оторвал взгляд от пергамента, посмотрев куда-то в пустоту коридора.

— Это способ сказать: «Ты ещё полезен. Ты можешь убивать по нашему приказу. И за это мы позволим тебе подкрасить фасад твоего позора. Но не забывай, чей ты пёс. И не забывай, что миска с едой находится в нашей руке, и мы можем её отнять в любой момент».

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде было нечто, отчего сжалось сердце.

— Это цинично, Алиса. Цинично до тошноты. Вся эта система. Она берёт твою боль, твой страх, твою ярость, твою кровь — и превращает их в бумажки. В строчки в отчёте. В разрешения и запреты. Она стирает всё человеческое, оставляя только функцию. И эта бумага… — он слегка встряхнул пергаментом, — это её идеальный продукт. Квитанция об оказанной услуге. Услуги убийцы. И заметь… как она появилась так быстро у Феллхарта? Её же доставили магией из столицы. Лицемерно.