Нилрем отошёл, снова повернувшись к нам. Поднял руку и демонстративно, медленно начал считать солдат пальцем, шевеля губами. Это было настолько откровенно пренебрежительно, настолько цинично, что у меня внутри что-то сжалось от ярости. Он считал их, как считают скот. Как вещи.

— Один, два, три… семь, восемь, — пробормотал он себе под нос. — Потерь личного состава нет. Отлично.

Кивнув, удовлетворённый, он перевёл взгляд на Каллана.

— Банду Лоуренса считать уничтоженной? — спросил он, и в тоне не было ни капли сомнения или вопроса о деталях. Только потребность в бинарном ответе: да или нет. Не «как это произошло?», не «были ли жертвы среди мирных?», не «что вы чувствовали?». Только результат. Функция выполнена или нет.

Прежде чем Каллан успел ответить, взгляд Нилрема скользнул на меня. Его глаза за стеклянными линзами сузились. На лице появилось выражение натянутой, фальшивой приветливости, от которой стало ещё холоднее.

— Стоп, — сказал он, и голос стал неестественно сладковатым, ядовитым. — А где та надоедливая южанка, твоя сестра, да?

Он смотрел прямо на меня, и во взгляде читался не просто интерес, а что-то вроде профессионального любопытства к потенциальному объекту изучения. Меня передёрнуло. Я открыла рот, чтобы что-то сказать — что, сама не знала, — но слова застряли в горле.

И тогда Каллан шагнул вперёд. Один чёткий, резкий шаг поставил его между мной и Нилремом. Он не заслонил меня полностью, но его спина, прямая и напряжённая, стала барьером — физическим и символическим. Голос, когда он заговорил, был ровным, низким, но в нём слышалась сталь — холодная и негнущаяся.

— С ней всё в порядке, — произнёс он, не оглядываясь. — Она просто по делам торговым отлучилась. Это не важно.

Его слова были защитой — не нежной или заботливой, а сухой, деловой констатацией, предназначенной лишь для того, чтобы закрыть тему. Он давал понять: эта информация не входит в зону вашего интереса. Не касается.

Нилрем посмотрел на него поверх очков, и на лице мелькнула тень раздражения — не из-за самой информации, а из-за того, что ему указали на границы. Но он не стал настаивать. Просто пожал плечами, жестом, говорившим: «как знаешь».

Каллан вытянул руку. В его пальцах был тот самый короткий металлический жезл с синим кристаллом на конце. Он держал его не как оружие и не как инструмент власти, а как нечто неприятное, от чего нужно поскорее избавиться. И протянул Нилрему.

Этот жест был красноречивее любых слов. Возвращение полномочий. Отказ от роли поводыря мёртвых. Разрыв той противоестественной связи, что через серебряные нити связывала его с пустотами в серой униформе. Он больше не хотел быть частью этого механизма. Даже если это было временно. Даже если это была иллюзия.

Нилрем взял жезл без особого интереса, повертел в руках, как нечто обыденное, затем небрежным жестом махнул им в сторону дальней стены лаборатории.

— Домой-домой, мои хорошие, — сказал он тем же сладковато-ядовитым тоном, обращаясь к солдатам.

И солдаты повиновались. Восемь серых фигур разом повернулись и двинулись к стене. Их шаги были беззвучными, движения абсолютно синхронными. Они подошли к гладкой металлической поверхности, и та, как и дверь, беззвучно отъехала в сторону, открыв тёмный скрытый проход. Солдаты скрылись в нём один за другим, их силуэты растворялись во тьме. Последний исчез, и стена закрылась, снова став гладкой непроницаемой поверхностью. Будто их и не было.

Нилрем швырнул жезл на ближайший стол, где тот зазвенел среди других металлических инструментов. Звук был резким, окончательным. Затем он повернулся к Каллану, сложив руки на груди. Выражение его лица стало деловым, почти откровенным.

— Мне же не нужно уточнять, сэр де Верн, — начал он, и голос потерял всю притворную слащавость, став сухим и аналитическим, — что Капитул не слишком-то рад вашему возвращению. Вы — неудобная переменная в уравнении. Непредсказуемый элемент в отлаженном механизме. Ваше происхождение, ваш статус, ваши… внутренние осложнения. Всё это создаёт ненужные помехи.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, насыщенном запахами химикатов и горячего металла. Я видела, как спина Каллана ещё больше напряглась, но он не проронил ни звука.

— Но! — Нилрем поднял палец, и лицо внезапно оживилось — не человеческим оживлением, а тем холодным техногенным восторгом учёного, чей эксперимент дал блестящие результаты. — Лично меня это всё не касается. Более того, вы подтвердили, что мои эксперименты увенчались успехом. Солдаты-пустышки эффективны. Они выполняют задачу без эмоций, без сомнений, без необходимости в моральных обоснованиях. Они — идеальные инструменты. И вы, как оператор, доказали, что инструментом можно управлять. Даже таким… сложным.

В его словах не было благодарности. Было профессиональное удовлетворение. Мы были для него живым доказательством работоспособности его теории. И не более того.

Затем он резко хлопнул в ладоши. Звук был оглушительно громким в тишине лаборатории, отчётливым, как выстрел. Я вздрогнула, сердце на мгновение выпрыгнуло из груди. Это был жест не для привлечения внимания, а для подчёркивания своего следующего заявления. Жест ребёнка, требующего, чтобы на него смотрели.

— Лично я, — заявил Нилрем, и в его глазах блеснул тот самый холодный, самодовольный огонёк, — передам Королю свои восторженные отзывы. О вас. О результатах миссии. О… эффективности предоставленных ресурсов.

Он снова сделал паузу, и взгляд, скользнув по мне, вернулся к Каллану. Последние слова произнёс медленно, с едва уловимым, но зловещим намёком:

— И о ваших спутницах. Обеих.

Меня пронзил ледяной страх. Это было не просто упоминание. Это было предупреждение. Наблюдение за нами не прекратилось. Оно, возможно, только началось. Мы были интересны — как переменные, как потенциальные объекты для изучения.

Нилрем махнул рукой, отворачиваясь. Его интерес к нам иссяк.

— А теперь кыш. У меня много работы. Новые образцы ждут адаптации.

Это было откровенное, унизительное изгнание. Нас выпроваживали, как назойливых мух. Наша функция была выполнена, данные собраны. Теперь мы были ему не нужны.

Каллан развернулся и пошёл к выходу, не сказав ни слова. Лицо его было каменным, но в уголке глаза, который я мельком увидела, читалась такая глубокая, выжженная усталость и отвращение, что стало физически больно. Я кинула последний взгляд на Нилрема — он уже склонился над своим металлическим созданием, снова погружённый в работу, — и поспешила за Калланом.

Мы вышли в коридор из чёрного стекла. Дверь закрылась за нами, отрезав царство безумия, но не принеся облегчения. Теперь предстояло идти к лорду Феллхарту. К следующему этапу поглощения.

Дорога через Капитул казалась бесконечной. Мы шли теми же коридорами, мимо тех же залов с писцами, мимо тех же высоких, пустых пространств, где нашёптывала свою ледяную песню тишина подавления. Но теперь наше восприятие изменилось. Мы не были просителями, бредущими в неизвестность. Мы были теми, кто отчитался, кто выполнил грязную работу. И система относилась к нам соответственно.

Если раньше на нас смотрели с холодным безразличием, то теперь в этом безразличии сквозило нечто иное — лёгкое, едва уловимое признание. Не уважение — никогда. Признание функциональности. Мы были инструментами, которые вернулись на место после использования. Нас не приветствовали, но и не преграждали путь. Двери открывались сами, стражи отступали, служители в серых рясах проходили мимо, не глядя, но и не становясь на пути. Мы были частью процедуры. И процедура должна была быть завершена.

Наконец мы подошли к знакомой массивной двери из тёмного дуба с тяжёлыми железными скобами. Табличка из полированной бронзы гласила: «Зал допросов по делам знати и офицерства». Но дверь была не закрыта, как в прошлый раз, когда мы томились в ожидании. Она стояла раскрытой нараспашку, будто нас ждали. Или будто наше появление было настолько предсказуемо, что даже не требовало формальностей.