Пока очередь медленно ползла вперёд, я украдкой, стараясь не привлекать внимания спутников, достала из кармана Осколок. Привычная тяжесть успокаивала, возвращала из пучины мрачных мыслей в реальность, где следовало действовать, а не размышлять. Я поднесла артефакт к глазу и посмотрела на ворота.

Монохромный мир развернулся, обнажая скрытое. Над аркой главных ворот, там, где я ожидала увидеть просто камень и ковку, висело нечто иное. Серебристые конструкции — с виду декоративные, похожие на ажурную ковку с цветами и листьями, — через Осколок выглядели совсем не безобидными. Внутри каждой текла магия. Не тёмная и липкая, как вокруг вороньего идола, и не живая, пульсирующая, как в Поющем Лесу, — нет, нечто иное. Мощное, организованное, сплетённое в сложную сеть, напоминавшую паутину: тонкие, почти невидимые нити соединяли каждую конструкцию с соседними, образуя узор, который пульсировал, сканировал, дышал.

Я проследила взглядом за нитями. Они тянулись от конструкций вниз, к земле, уходили под мостовую, терялись в темноте. Не могла понять, куда именно, но чувствовала: это не хитроумная ловушка для магов, а система, фильтр. Ворота пропускали не всех. Отсеивали тех, кто нёс в себе слишком много магии или, может быть, нёс её неправильно, не так, как хотел король.

Я опустила Осколок, пальцы дрожали.

— Над воротами магические сканеры... эээ... штуки для обнаружения, — прошептала, стараясь, чтобы слышали только свои. — Довольно мощные, сплетены в сеть. Не знаю, что именно ищут, но явно не для красоты.

Рилет присвистнула — тихо, почти беззвучно. В глазах, обычно насмешливых, мелькнул страх, но она быстро взяла себя в руки и подмигнула Каллану: мол, слышал? Рыцарь мрачнел с каждым словом. Плечи напряглись, на шее вздулась жилка, рука, сжимавшая эфес меча, побелела так, что, казалось, ещё мгновение — и кожа не выдержит.

— Парадокс, — голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Королевство запрещает магию, сжигает магов на кострах, вырубает священные рощи. Но главные ворота столицы защищены именно магией. Потому что без неё не удержать порядок. Без неё не отличить своего от чужого. Без неё не выжить.

Каллан замолчал. Я смотрела на рыцаря, и в груди, под слоями усталости и страха, разливалось то странное, почти болезненное чувство, которое уже научилась распознавать как эмпатию. Он был частью системы, клялся защищать её, верил, что служит правде и справедливости. А теперь стоял перед воротами, охраняемыми той самой магией, которую должен был уничтожать, и не знал, что чувствовать: злость, обиду или просто усталую выжженную пустоту человека, слишком долго смотревшего в лицо лицемерию?

Очередь ползла медленно, неумолимо, как время в камере смертников. Люди менялись, но суть оставалась прежней: страх, надежда, усталость. Кто-то молился, шевеля губами; кто-то тихо плакал, уткнувшись в плечо соседа; кто-то, как тот крестьянин с амулетом, лихорадочно перекладывал вещи, прятал, закапывал, стирал. Все боялись, что система — эта огромная бездушная машина, перемоловшая тысячи жизней, — найдёт в них нечто неправильное, недозволенное, опасное. И уничтожит.

Я смотрела на них и думала: «Мы такие же. Тоже боимся. Просто страх другого цвета. Боимся не за амулеты и руны, а за правду, которую узнали. За то, что видели в шахтах, храме, лесу. За вопросы, что задаём. За ответы, что ищем».

Наконец, через час, показавшийся вечностью, подошли к пропускному пункту. Вблизи масштаб системы оказался ещё пугающее. Не несколько чиновников, как в Карн-Думе, где проверял сержант Джонас, лениво чистивший ногти. Под аркой главных ворот кипела работа — организованная, безжалостная, механическая. Десятки столов, расставленных рядами, как в цеху; за каждым писец в серой мантии, с пером и стопкой пергаментов. Великое множество писцов, склонив головы, водили перьями по бумаге; скрип сливался в единый монотонный усыпляющий гул. Солдаты в чёрных кирасах, с алебардами наперевес, стояли вдоль прохода, разделявшего столы, и провожали каждую телегу, каждого всадника, каждого пешего тяжёлым неподвижным взглядом. Инквизиторы в серых мантиях, низко надвинув капюшоны, сновали между столами, заглядывали в мешки, щупали тюки, задавали вопросы, на которые никто не хотел отвечать.

Над всем этим, на специальных подставках, стояли артефакты — те самые серебристые конструкции, виденные через Осколок. Без магического зрения они казались просто красивыми украшениями: ажурными, с цветами и листьями, в которые вплетались крошечные сверкающие камни. Но я знала, что они делали: сканировали, искали, отделяли зёрна от плевел, своих от чужих, безопасных от опасных.

Люди двигались через эту систему, как зерно через мельничные жернова: медленно, покорно, без надежды на пощаду. Кого-то задерживали дольше, кого-то отводили в сторону, и тогда инквизиторы начинали задавать вопросы — тихо, вкрадчиво. Я видела, как бледнели лица вызванных, как дрожали руки, сжимались кулаки, как губы шептали молитвы, которые, возможно, никогда не будут услышаны.

Смотрела на этот конвейер, и внутри, под слоями усталости и страха, разливалась холодная злая решимость.

«Это не ворота города, — сердце колотилось где-то в горле. — Это фильтр. Механизм, пропускающий лишь тех, кто не представляет угрозы для системы. И мы пройдём через него так, чтобы никто ничего не заподозрил. Просто три путника. Ещё три лица в толпе. Ещё три мешка зерна, которые мельница перемалывает, не замечая».

Рилет потянула меня за рукав.

— Держись рядом, — шепнула; в голосе, обычно насмешливом, сейчас звучала та самая сталь, которую я слышала лишь в минуты настоящей опасности. — Не отсвечивай. Не смотри инквизиторам в глаза. И улыбайся. Всегда улыбайся, когда проверяют. Люди, которые улыбаются, кажутся безопаснее. Глупо, но работает.

Я кивнула, во рту пересохло. Мы шагнули вперёд, в тень арки, и тень эта оказалась холодной, как дыхание могилы. Смотрела на столы, писцов, солдат, инквизиторов, артефакты, пульсирующие магией, и думала: «Вот она. Авалория. Не рыцари в сияющих доспехах, не прекрасные дамы, не великие турниры. А вот это. Очередь. Страх. И стены, которые никогда не выпустят тех, кто вошёл».

Мы сделали шаг, и тень арки поглотила нас.

Два часа. Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд. Я считала их, потому что больше нечем было занять голову, пока очередь медленно, неумолимо ползла вперёд, как огромная гусеница. Арка осталась позади, но до столов проверяющих было ещё далеко. Гнидка, уставшая стоять на месте, переступала с ноги на ногу, всхрапывала, косила умным полным укора глазом на Рилет; та то и дело поглаживала лошадиную морду и что-то шептала — успокаивающее, наверное, хотя я сомневалась, что лошади понимают слова. Они чувствуют интонацию, тепло, уверенность. Или её отсутствие.

Каллан стоял, прислонившись плечом к телеге, застрявшей перед нами: какой-то торговец сбился с пути, и возница отчаянно спорил со стражниками, размахивая руками и потрясая пергаментами, которые никто не хотел читать. Рыцарь молчал, но я видела, как напряжены плечи, как пальцы, сжимавшие рукоять меча, то смыкались, то размыкались, словно считали пульс — свой или чей-то чужой. Он не смотрел на меня, не смотрел на Рилет. Взгляд был прикован к столам, к серым фигурам инквизиторов, сновавших между рядами; в этом взгляде читалось нечто, отчего сжималось сердце. Ожидание. Давнее, тяжёлое ожидание, преследовавшее, наверное, всю жизнь. Жди приказа. Жди разрешения. Жди, когда скажут, что можно дышать.

Рилет, в отличие от нас, не скучала. Крутила головой, разглядывала прибывающих и то и дело комментировала — шёпотом, чтобы не привлекать внимания стражников, но с той особенной, почти злой насмешкой, которую я научилась распознавать как защитную реакцию на страх.

— Вон тот, в синем плаще, — Рилет кивнула в сторону крытой повозки, откуда вылезал грузный мужчина с красным потным лицом и золотой цепью на шее, сверкавшей даже в сером свете. — Торговец шерстью из восточных провинций. Был здесь со старым отцом годы назад, когда Турнир только начинался. Тогда его возили в карете с позолоченными колёсами. Видимо, дела пошатнулись. Или просто не хочет привлекать внимание. Думает, если приедет в простой повозке, инквизиторы не запомнят его лицо. Глупый. Они запоминают всех. Особенно тех, кто пытается выглядеть беднее, чем есть.