Я слушала, не столько запоминая слова, сколько впитывая интонации, ту смесь цинизма и боли, проступавшую сквозь каждую фразу. Рилет знала этот город так, как знают тюрьму, в которой провели слишком много лет, — каждую трещину на стене, каждый запах, каждое лицо надзирателя. Знание не приносило радости — оно было инструментом, оружием, той самой бритвой за голенищем сапога на случай, если придётся резать.

— А вон те, — палец дёрнулся в другую сторону, где мимо проехала группа всадников в простых дорожных плащах, но с хорошими дорогими мечами на поясах. — Наёмники. С материка, с юга, судя по смуглой коже и манере держаться. На Турнир их нанимают для охраны, иногда для участия в командных состязаниях. Если есть золото и связи. Если нет — встают в очередь, как мы, и ждут, пока кто-нибудь сжалится.

Рилет усмехнулась, и в усмешке прозвучала горечь.

— Но никто не сжалится. Здесь так не принято. Либо платишь, либо ждёшь. Либо ты «свой», либо никто.

Я слушала, и в голове, как навязчивая мелодия, звучали эти слова:«Либо свой, либо никто». Универсальное правило, не требующее доказательств. В Лунной Империи я была чужой — и Дамиэн едва не убил меня, потому что чужим не место в его мире; ещё и ненужной, но это опустим... В Авалории я оказалась чужой вдвойне — чужестранка, беглянка, «пустая», лишённая магии. Если бы не Рилет и Каллан, наверное, уже давно исчезла бы в подвалах Капитула, не оставив следов.

Наконец, через два часа, показавшихся вечностью, подошли к развилке. Дорога, ведущая к огромному проёму в крепостной стене, разветвлялась на несколько потоков; каждый отмечен табличкой с надписью, вырезанной на дереве и выкрашенной в чёрный цвет — официальный, строгий, не оставляющий сомнений в том, кто здесь главный.

Первый, самый широкий и короткий, вёл к отдельному проходу, над которым развевались флаги с гербами знатных домов. Туда, не останавливаясь, сворачивали кареты, крытые повозки, всадники в дорогих доспехах. Дворяне. Им не нужно ждать и объяснять, кто они. Их встречали почтительные поклоны и быстрая проверка, которую никто не называл проверкой, — приглашение пройти быстрее, чем успеваешь моргнуть.

Второй поток, чуть уже, вёл к другим воротам, где толпились купцы. Я узнала их по одежде — добротной, но не броской; по лицам — озабоченным, но не испуганным; по манере держаться — уверенной, но не наглой. У них были товары и время, которое не хотелось терять. Но правила знали: заплатишь пошлину — пройдёшь; нет — жди, пока чиновник соизволит обратить внимание.

Третий поток, узкий, но различимый, вёл к палаткам, где, судя по вывескам, регистрировали участников Турнира. Там толпились рыцари — в доспехах, при оружии, с гербами на плащах и щитах. Смеялись, переговаривались, хлопали друг друга по плечам; в этом шуме, гомоне, почти братской фамильярности чувствовалось нечто, отчего заныло под ложечкой. Они были своими. Знали, куда идут. Не боялись.

Четвёртый — тот, куда направляли всех остальных, — оказался самым широким и самым медленным. Ремесленники, крестьяне, паломники, нищие, бродяги, те, у кого не было ни денег, ни связей, ни гербов на плащах. Все стояли в очереди, как мы, и ждали: когда чиновник соизволит поднять голову, когда солдат проверит мешки, когда инквизитор задаст те самые вопросы, на которые нет правильных ответов.

Каллан, стоявший рядом, на мгновение замер, глядя на третий поток, туда, где регистрировались рыцари. Рука дёрнулась, пальцы сжались на эфесе меча, желваки на скулах заходили ходуном. Рыцарь мог пойти туда: статус, орденский перстень — всё было, чтобы пройти без очереди, без унизительной проверки, без вопросов, на которые не хотел отвечать.

Но Каллан не пошёл. Не знаю, что остановило: гордость, осторожность или просто усталость оттого, что всю жизнь приходится доказывать своё «свой», даже когда уже не уверен, правда ли это.

— Идём в общий поток, — голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Не нужно привлекать внимание.

Рилет кивнула; в глазах, обычно насмешливых, мелькнуло уважение. Она понимала: иногда лучше быть никем, чем кем-то, кто привлекает слишком много вопросов.

Свернули в четвёртый поток. Через полчаса, когда солнце поднялось достаточно высоко и начало печь немилосердно, а пыль сделалась густой, будто резать ножом, подошли к одному из столов. За ним сидел писец — лет двадцати пяти, с бледным измождённым лицом, тонкими бескровными губами и глазами, видевшими всё и не удивлявшимися ничему. Мантия серая, как у всех; перо в руке, чернильница перед ним, стопка пергаментов справа и слева — уже заполненных, исписанных мелким убористым почерком, от которого разболелась голова.

Рядом, чуть позади, стоял солдат в чёрной кирасе, с алебардой, тускло блестевшей на солнце, и лицом, высеченным из камня. Он не смотрел на нас, а сквозь — туда, где очередь медленно, неумолимо двигалась вперёд. Взгляд не содержал ни капли человеческого участия, только функцию, только долг.

— Имя, цель прибытия, место проживания, — писец заговорил, не поднимая головы. Голос монотонный, как жужжание мухи в банке; от этого жужжания заныли зубы.

— Рилет Скроул, — моя спутница шагнула вперёд; голос, обычно резкий и громкий, сделался мягче, почти вкрадчивым. — Со спутниками. Цель — посетить Великий Турнир. Место проживания — пока не определились, но планируем снять комнату в «Золотом Кабане» или около того.

Говорила быстро, но не слишком, уверенно, но не нагло. В манере — в том, как держала плечи, как смотрела на писца, — чувствовалось нечто, что мог бы заметить даже безучастный стражник: Рилет когда-то жила в столице. Достаточно долго, чтобы выучить правила игры, где каждый шаг, слово, взгляд становятся уликой или защитой.

Писец поднял голову. Бледно-голубые, почти бесцветные глаза скользнули по Рилет, по мне, по Каллану; задержались на мгновение на его мече, плаще, гербе, вышитом на плече. Я видела, как напряглись пальцы, сжимавшие перо, как чуть заметно дрогнули брови. Узнал. Или, по крайней мере, понял: перед ним не просто путник.

— А ваши спутники? — голос стал внимательнее. — Кто они? Откуда? Какое отношение имеют к вам?

Рилет не моргнула.

— Алиса Морриган, — кивнула в мою сторону. — Моя кузина. Приехала издалека, чтобы повидать мир. Не говорит много, поэтому я отвечаю за неё.

Я опустила глаза, стараясь выглядеть застенчивой и испуганной — что не требовало усилий: внутри колотился тот липкий, тошнотворный страх, преследовавший с самого приближения к воротам. Я не знала, проверяют ли здесь документы, и если да — что показывать. В Лунной Империи бумаги остались там, в прошлой жизни, вместе с платьями и украшениями, подаренными Дамиэном перед тем, как он попытался меня убить.

— А он? — перо указало на Каллана.

— Сэр Каллан де Верн, — Рилет произнесла имя так, будто речь шла о погоде, — наш попутчик. Ехал с нами от самого Карн-Дума, помогал с дорогой. Решил тоже посетить Турнир.

Писец замер. Пальцы, сжимавшие перо, побелели; на бледном лице выступил лёгкий румянец — не смущения, скорее напряжения. Он узнал имя. Конечно, узнал. Каллан де Верн не просто рыцарь. Человек, чьё прошлое исписано кровью и предательством так же густо, как эти пергаменты — чернилами.

— Рыцарь Ордена святого Георгия, — медленно, почти по слогам, произнёс писец; голос сделался тише, но острее. — Путешествует без ордена? У вас отдельная миссия, сэр? Почему не зарегистрированы как участник или гость Турнира?

Вопросы сыпались быстро, один за другим, и в каждом чувствовалась не просто формальность, а живой интерес. Каллан шагнул вперёд. Лицо оставалось непроницаемым, как стена; голос звучал ровно, почти скучающе — но я знала, сколько усилий стоит это спокойствие.

— Личные обстоятельства, — ответил коротко. — Не участник, не гость. Просто путник, решивший посмотреть на праздник, как тысячи других.

— Личные обстоятельства, — повторил писец; в голосе послышалась лёгкая, едва уловимая насмешка. — У рыцаря святого Георгия не бывает личных обстоятельств, сэр. Есть долг перед орденом, короной, королём. Если вы здесь, но не зарегистрированы, это может быть расценено как...