— Значит, я не ошиблась в тебе, — прозвучал её собранный, низкий голос. — Отлично. Это меняет дело. Значит, слушай план.

Подвинулась ближе, и тень на стене слилась с моей. Пламя свечи отразилось в зрачках, превратив их в два горящих угля.

— В Стек-он-Тенте делать нечего. Дыра. Фильтрационный пункт. Здесь можно только застрять и сгнить. Завтра на рассвете выдвигаемся в столицу. Пойдём пешком — это несколько дней пути. Но… — хитро прищурилась, — по дороге есть пара постоялых дворов, где водится разный сброд. Может, получится разжиться лошадьми. Хотя в этой-то дыре они на вес золота, проще дракона найти.

Говорила быстро и чётко, слова были лишены обычной легкомысленной шелухи.

— Великий турнир уже через неделю. Вся знать будет там. Вся их позолоченная, надменная свора. Вся роскошь, все интриги и, — многозначительно ткнула пальцем в воздух, словно протыкая невидимую завесу, — все их «безделушки». Старые, фамильные, заряженные историей и, самое главное, деньгами. Наша цель — быть там. Ты будешь моими глазами и ушами среди знати. Твои навыки… «криминасисиста», или как ты сказала?.. будут как нельзя кстати.

Она оценивающе окинула взглядом, сканируя позу, черты лица.

— Прикинемся… ну, скажем, обедневшими дворянками с Южных Островов, ищущими покровительства или выгодной службы при дворе. Я буду говорить, торговаться, создавать шум. А ты… — выдержала паузу, давая осознать свою роль, — ты будешь тихой. Наблюдающей. Скромной, застенчивой девицей, которая всего лишь сопровождает болтливую кузину. Сможешь играть такую роль?

Медленно кивнула. Мышцы лица оставались напряжёнными, но внутри воцарилась странная, холодная ясность. Роли — это то, что теперь оттачивалось до автоматизма. Притворялась пленницей, изображала влюблённую, примеряла личину жертвы. Роль тихой, незаметной девицы казалась самой простой из них. Анализ был оружием, наблюдение — щитом. Эта роль становилась не маской, а новой кожей, идеально ложащейся на старые шрамы.

— Смогу, — прозвучало ровно, без единой дрожи.

Рилет удовлетворённо кивнула и принялась доедать похлёбку. Последовала её примеру. Еда теперь воспринималась не просто топливом, а частью плана — каждый кусок хлеба, каждая ложка похлёбки становились кирпичиками в фундаменте нашего предприятия.

Когда закончили, Рилет забрала миски, чтобы отнести вниз. Осталась сидеть на кровати. Сумерки окончательно сменились ночью, комната погрузилась в темноту, которую лишь отчасти разгонял крошечный огонёк свечи. Взгляд упал на новую сумку из вощёного полотна, лежавшую на одеяле. Она была пуста, но уже представлялось, чем заполнится. Не безделушками, как тогда, в Лунной столице, а информацией. Уликами. Возможностями.

Страх никуда не исчез — залег холодным, тяжёлым камнем на дне желудка. Но теперь его вытеснила новая цель, обретшая конкретное имя и адрес: столица Авалонии, Великий турнир. И задача была не просто выжить, а использовать это событие как трамплин. Трамплин к чему? Ответа пока не находилось, но было ясно другое: каждое собранное наблюдение, каждая подслушанная тайна, каждая «безделушка», добытая Рилет, станут ещё одним шагом. Шагом прочь от роли жертвы. Шагом к силе, которая когда-нибудь позволит предъявить счёт.

Потушила свечу, погрузив комнату в полную, почти осязаемую тьму. Вдалеке, сквозь толщу стен и крыш, доносился смутный гул города, засыпавшего своей тревожной, бедной жизнью. Легла на жёсткую кровать, укрылась грубым одеялом и закрыла глаза. Но за веками не оказалось темноты — там разворачивалась карта будущего.

Что ж, Дамиэн. Ты играешь в свою игру в сияющей, чистенькой Империи. Ты полагаешь, что стёр меня, как пыль. А я начну свою — здесь, в грязных, пропахших потом и дёгтем улицах этого королевства. Ты — архитектор лжи, принц в своём прогнившем дворце. А я… я стану той, кто учится ходить по твоим следам. Посмотрим, кто к чему придёт.

Конец второй главы.

Проснулась от падения — не от толчка и не от звука, а от самого ощущения стремительного полёта вниз, когда живот уходит в пятки, а сердце замирает, разорванное невесомостью и ужасом. На кровати вскочила ещё до того, как сознание успело осознать — это всего лишь сон. Холодный пот заливал виски, стекал липкой струйкой по шее под грубую ткань рубахи. Грудь вздымалась, выталкивая короткие, прерывистые вздохи, и каждое движение отзывалось тупой, знакомой болью в едва сросшихся рёбрах. Сердце колотилось где-то в горле — бешеным, аритмичным стуком пойманной птицы, бьющейся о железные прутья клетки.

Осколки кошмара ускользали, таяли, словно дым на ветру, оставляя после себя лишь физическое, осязаемое эхо. На языке — привкус крови и железа. В конечностях — леденящий холод. И всепроникающее, унизительное чувство страха. Судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть засевший в горле ком, и вжалась спиной в шершавую прохладу стены. Реальность. Комната. «Ржавый Якорь». Скрипучие половицы, низкий потолок, пропахший пылью и сухой гнилью. Узнаваемый запах Рилет — смесь трав, кожи и её бесчисленных пыльных артефактов.

Но сквозь этот спасительный якорь пробивалось нечто иное — его лицо. Не черты, а сама суть: ледяное безразличие, пустота во взгляде, с которой был произнесён тот самый приговор. «Устал от тебя». Эти слова врезались в память глубже любой магической руны, выжигая сознание изнутри. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в загрубевшие ладони. Боль оказалась сладким подтверждением: это — реальность. Живая, пусть и жестокая. А сном были те сияющие залы, те лживые объятия, что остались там, в прошлом.

И именно в этой звенящей, пропитанной ужасом тишине послышался стук. Негромкий, но настойчивый и методичный. Раздавался он не в дверь — в окно.

Голова медленно повернулась на скрипящих мускулах шеи. Единственное окно в комнате густо запотело, покрылось изнутри причудливыми морозными узорами, сквозь которые пробивался тусклый, молочный свет зари. На узком каменном подоконнике снаружи сидела маленькая серая птичка — невзрачная, с взъерошенными от холода перьями. И она долбила клювом в стекло. Тук-тук-тук. Коротко, безостановочно, с каким-то идиотским, животным упорством.

Это простое, казалось бы, обыденное зрелище почему-то показалось зловещим знаком — посланием из того самого кошмара, что только что отпустил. Птица-вестник. Но вестник чего? Новой беды? Напоминания о незримом надзоре? Или просто немой укор миру, в котором даже твари не знают покоя? Заворожённо уставилась на это абсурдное существо, ощущая, как по спине бегут ледяные мурашки. Дыхание по-прежнему вырывалось густыми клубами пара, растворяясь в леденящем воздухе комнаты. Холод пронизывал насквозь, пробираясь сквозь одеяло, сквозь грубую ткань носков, заставляя зубы выбивать мелкую, неконтролируемую дрожь.

На соседней кровати груда одеял и плащей внезапно зашевелилась, издав протяжное, недовольное кряхтение.

— Мрргх... чтоб тебя... — донесся из-под груды тканей хриплый, спросонный голос Рилет. — Этой птице все перья повыдергать и на подушку... Я планировала спать до полудня!

Скинула с головы одеяло. Рыжие волосы торчали забавными пучками, веснушчатое лицо было помято и выражало чистейшее раздражение. Повернулась, приоткрыв один карий глаз, и взгляд тот скользнул сначала по окну с его настойчивым посетителем, а затем перешёл на меня. На это, должно быть, до смерти перепуганное и бледное лицо, на широко раскрытые глаза, на руки, всё ещё впившиеся в край тюфяка.

Раздражение на её лице смягчилось, уступив место быстрому, почти аналитическому пониманию. Вопрос «что случилось?» не прозвучал — в нём не было нужды. Холодный пот на лбу и дрожь в плечах говорили сами за себя. Собственное недовольство мгновенно испарилось, сменившись той самой деловой энергией, которую эта женщина, казалось, могла генерировать даже сквозь сон.

— Ладно, — резко выдохнула она, садясь на кровати. Солома под ней жалобно затрещала. — Валяться без дела — не моё. Значит, уже будем собираться. Я так считаю!