— Очистить оружие и доспехи. Проверить снаряжение. Через десять минут выдвигаемся, — произнёс он ровным, хрипловатым от напряжения, но абсолютно спокойным голосом. Будто отдавал приказ о заготовке дров, а не о приведении в порядок орудий убийства после бойни.

И только тогда, бросив короткий, общий взгляд на нас с Рилет, добавил:

— Дело сделано.

Два слова. Сухие, без эмоций. Просто завершённое задание — в них не было ни гордости, ни сожаления.

Я смотрела на него. На свежий след от моей ладони на скуле, который теперь казался таким незначительным на фоне всего остального. На доспехи, забрызганные чужой жизнью. На его солдат-машин, бесстрастно чистящих клинки. И думала не о нашем спасении, не о победе над бандой — думала о том, что Капитул Карн-Дума только что выпустил на волю, а потом вновь втянул на поводок нечто чудовищное. И это чудовище теперь шло с нами обратно в город.

Тишина после его слов повисла тяжёлым, неловким грузом. Рилет, стоявшая рядом, первой нарушила её. Она вздохнула — не облегчённо, а устало, по-деловому.

— Ну что, — сказала она, отряхивая с плаща несуществующую пыль. Голос звучал нарочито бодро, пытаясь разрядить ледяную атмосферу. — Сначала в лагерь, подберём наши пожитки, а потом в город? По-моему, наш доблестный рыцарь заслужил хороший отчёт. А мы — хоть какую-то передышку. И, может, даже оплату.

Она посмотрела на Каллана, но тот уже отвернулся, контролируя действия солдат. Он не ответил — просто кивнул, один раз, резко. Согласие. Или безразличие.

Конец девятой главы.

Солнце стояло в зените — беспощадное и слепое, выжигающее последние следы утренней прохлады. Оно висело над равниной не светилом, а раскалённым медным диском, от которого не было спасения. Воздух дрожал над землёй, искажая очертания дальних холмов, превращая их в мираж, в колеблющееся марево боли и усталости.

Мы не шли — мы бежали. Не бег в полном смысле, но марш-бросок, давно превратившийся в изнурительную, бесконечную пытку. Каллан задавал темп — быстрый, почти беговой шаг, не оставлявший пространства для передышки, для осмысления, для простого человеческого дыхания. Он двигался впереди, его тёмная фигура с развевающимся плащом казалась не человеком, а метрономом, отбивающим такт этого сумасшедшего, безжалостного движения. Он не оглядывался, не спрашивал, поспеваем ли мы. Спина — прямая, жёсткая, закованная в отчищенный до блеска доспех — была стеной, от которой отскакивали любые мысли о замедлении, остановке, жалости.

А жалеть в первую очередь следовало самих себя.

Мир сузился до трёх ощущений: пыль под ногами, огонь в лёгких и колющая, свинцовая тяжесть в ногах. Мы с Рилет двигались, почти не сознавая, как переставляем ноги. Инстинкт самосохранения и слепая воля, заставлявшая не отставать от этого каравана смерти, — вот что управляло нами. Я шла, уставившись в спину Каллана, в переплетение ремней его доспеха, в знакомый герб ящерицы на горе, теперь казавшийся не символом, а клеймом, выжженным на самой коже мира.

Пыль стала элементом бытия. Её было так много, что она поднималась столбом от сапог солдат, висела в воздухе плотной серо-жёлтой пеленой, оседала на лицо, губы, ресницы. Я чувствовала её вкус — сухой, землистый, с горьким привкусом пепла. Она забивалась в нос, царапала горло, смешивалась с потом, превращая кожу в липкую грязную корку. Каждый вдох был борьбой: лёгкие цеплялись за горячий, пыльный воздух, не находя в нём насыщения, лишь новую порцию усталости.

Пот заливал глаза, слепил, стекал по вискам солёными ручьями. Я пыталась вытереть его рукавом, но ткань плаща была уже пропитана им же — грубая и влажная от грязи и изнеможения. Губы потрескались, на них выступали капельки крови; я постоянно слизывала их, ощущая знакомый металлический привкус — привкус напряжения, страха, истощения.

Ноги горели. Каждый шаг отдавался резкой ноющей болью в мышцах бёдер, в икрах, в подошвах, стёртых до мозолей грубой кожей сапог. Казалось, ещё немного — и они откажутся слушаться, рухну на эту проклятую выжженную землю и уже не встану. Но я шла. Остановиться означало остаться здесь, на равнине, под беспощадным солнцем, с этими призраками, шагавшими за нами. В который раз я горько жалела, что Гнидка осталась на постоялом дворе.

Рилет двигалась рядом, её дыхание было прерывистым и хриплым. Иногда она спотыкалась, и я инстинктивно хватала её за локоть, чувствуя, как её тело дрожит от напряжения. Она не жаловалась — лишь качала головой, отряхивалась и шла дальше. Лицо, обычно такое живое и выразительное, теперь стало маской измученной решимости. Мы не разговаривали. На это не было сил. Да и что можно было сказать? Слова казались пустыми и бессмысленными на фоне увиденного. На фоне того, что мы теперь носили внутри — тяжёлый, липкий ком ужаса и отвращения.

Я украдкой наблюдала за Калланом, пытаясь найти в его безупречной механической походке признаки той же усталости, того же опустошения, что пожирали нас с Рилет. И находила — но не там, где ожидала. Он не был запыхавшимся, его шаг не сбивался, спина не гнулась под невидимым грузом. Однако детали выдавали его.

Правая рука, обычно так уверенно лежавшая на эфесе меча, время от времени слегка подрагивала — едва заметная дрожь, будто им самим не осознаваемая. Глубже и темнее стали провалы под глазами, видные под шлемом — не просто тени усталости, а синеватые впадины, словно выеденные изнутри. Даже поворот головы для беглого взгляда на горизонт совершался чуть медленнее, будто каждое движение требовало отдельного, сознательного усилия.

Он не уставал так, как мы. Его усталость была иного рода — не физической, а той, что разъедает душу, выжигает всё изнутри, оставляя лишь пустую обугленную скорлупу. Он нёс на себе не только вес доспехов и оружия, но и тяжесть только что совершённого. Тяжесть приказа, который отдал. Тяжесть двадцати с лишним жизней, оборванных по его воле. И тяжесть того, что сидело в нём самом — того ледяного сердца, той тени, древнего страдающего существа, которое теперь, после этой бойни, казалось, стало ещё ближе к поверхности, ещё голоднее.

И он прятал эту усталость — за броней дисциплины, за маской командира, за ледяным взглядом, не позволявшим задавать вопросы, жаловаться, даже думать о слабости. Он был скалой, о которую разбивались все наши немые вопросы, страх и отвращение. От этого становилось ещё страшнее: если даже он, с его внутренним монстром и железной волей, балансировал на грани, то что оставалось нам?

А позади, неотступно и беззвучно, следовал отряд. Солдаты. Те самые «особые», «продукт программы «Чистая Сталь».

Они просто шли. Их серая униформа почти не была испачкана — лишь несколько тёмных пятен, уже высыхавших под солнцем и превращавшихся в жёсткие корки. Лица оставались пустыми, глаза смотрели прямо перед собой — не моргая, не выражая ничего. Ни усталости, ни напряжения, ни даже простого физического дискомфорта. Они дышали — я видела, как слегка поднимались и опускались их грудные клетки, — но дыхание это было ровным и механическим, словно работа поршня в отлаженной машине.

Они не потели. На лбах и висках не было ни капли влаги. Кожа под слоем дорожной пыли оставалась сухой, холодной, почти мёртвой. Они держали тот же быстрый размеренный шаг, что и Каллан, но в их движении не было даже минимальной человеческой неровности, способной выдать усталость. Они были идеальны. Идеально пусты.

Я смотрела на них и чувствовала приступ тошноты — не физической, а глубокой, экзистенциальной. Это были не люди. Это были инструменты, расходный материал, который использовали и будут использовать снова и снова, пока он не сломается. И самое ужасное — они, кажется, даже не осознавали этого. Не осознавали, что только что убили два десятка человек. Не осознавали, что сами были на волосок от смерти. Не осознавали вообще ничего. Они просто выполняли функцию. И сейчас их функцией было — идти.