Внутренний монолог, ещё недавно заполненный паникой и отчаянием, становился холоднее и острее. «Нет магии. Значит, все системы контроля — физические. Стражники, ворота, пропуска. Улицы узкие, легко перекрыть. Побег в случае чего будет затруднён. Но есть и плюсы — никаких магических следящих чар, никаких Ловцов Душ, сканирующих твою ауру. Можно затеряться. Стать никем».

Украдкой взглянула на Рилет. Она шла, погружённая в свои мысли, но её рука время от времени касалась то одного, то другого кармана, будто проверяя содержимое. Она была гидом не только по этим улицам, но и по правилам новой игры. С того самого падения с Лучезарной площадки впервые начал пробуждаться азарт аналитика, приступающего к разгадке сложной, но чертовски интересной головоломки. Головоломки под названием «Как выжить и отомстить, будучи никем в мире, где нет блеска, но есть грязь, в которой можно спрятаться».

«Рыжий Якорь» возник перед нами не как здание, а как естественное продолжение города — тёмное, приземистое, вросшее в землю и в самую суть окружающей действительности. Он не выделялся, не пытался привлечь к себе внимания, а просто был, подобно старой, покрытой шрамами скале, о которую веками разбивались волны городской жизни. Двухэтажное строение, почерневшее от вековой копоти и непогоды, стояло в самом конце узкого, слепого переулка, упирающегося в городскую стену. Его название на криво висящей, проржавевшей от дождей вывеске оказалось не метафорой — он и впрямь был ржавым якорем, последним пристанищем для тех, кому некуда было падать дальше.

Рилет, не колеблясь, толкнула низкую, подбитую железом дверь, и нас окутал новый, но столь же густой и специфический коктейль запахов — не городская вонь и не портовый смрад, а тяжёлый дух старого дерева, перебродившего алкоголя, жареного жира и застарелого пота. Воздух стоял тёплым, почти горячим, и неподвижным, словно его выдохнули и забыли здесь много лет назад.

Помещение таверны тонуло в полумраке. Скудный свет, пробивавшийся сквозь маленькие, запылённые окна, едва разгонял тени, цеплявшиеся за углы. Несколько грубо сколоченных столов и лавок стояли пустыми — сейчас был не час наплыва посетителей. Где-то в глубине потрескивали дрова в камине, отбрасывая на стены беспокойные оранжевые блики.

За стойкой, сработанной из цельного, когда-то массивного, а ныне истёртого до блеска куска древесины, стоял человек. Пока Рилет направлялась к нему, взгляд зафиксировался на этой фигуре, проводя молниеносный, почти автоматический анализ. Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший старше — широкий в кости, с мощными плечами, выдававшими былую силу, теперь осевшую под лёгкой дряблостью. Его лицо напоминало выветренный гранит: грубые, резкие черты, глубокие морщины, прорезавшие лоб и щёки будто следы от ударов топора. Волосы, густые и седые, были коротко острижены. Но главным оказались глаза — небольшие, глубоко посаженные, цвета мокрого камня. В них не читалось ни любопытства, ни приветствия, лишь всепонимающая, уставшая проницательность, от которой становилось не по себе. Этот человек видел не просто двух женщин — нашу усталость, чужеродность, страх и грязь. Видел насквозь, без тени осуждения.

— Гаррет! Старый грешник, — Рилет бросила ему свою ослепительную, пустую улыбку, подойдя к стойке. — Место для двух скромных торговок найдётся?

Гаррет не ответил на улыбку. Его тонкие, бледные губы не дрогнули. Медленно перевёл взгляд, и показалось, будто он взвешивает, оценивает степень риска, принесённую с собой.

— Рилет… Комната под крышей. Три серебряных в неделю. За двоих, — его голос прозвучал низко и хрипло, словно скрип ржавых петель. Ни гостеприимства, ни враждебности — только бизнес.

— Два, — тут же парировала Рилет, положив на стойку ладонь. — И ужин в придачу. Знаю твои цены, старый скряга. Я так считаю.

Они смотрели друг на друга несколько секунд — солнечный, подвижный сгусток энергии и гранитная глыба. Воздух между ними, казалось, загустел.

— Два с половиной. Без ужина. Воды принесу, — наконец изрёк Гаррет.

— Имеешь меня как хочешь… — Рилет выдохнула, и её плечи чуть расслабились. Достала из одного из бесчисленных карманов несколько потёртых монет, отсчитала их. Звук металла о дерево прозвучал оглушительно громко в давящей тишине зала.

Гаррет взял монеты, не пересчитывая, и кивком указал на узкую, тёмную лестницу в углу.

— Знаешь дорогу.

Больше он на нас не смотрел, повернувшись и начав вытирать уже и без того сияющую стойку тряпкой. Наше присутствие для него исчерпалось — мы стали товаром, оплаченным по справедливой цене.

Подъём по лестнице напоминал восхождение в чердачное чистилище. Ступени скрипели и прогибались под ногами, в воздухе витал запах пыли, мышей и сухой гнили. Рилет шла впереди, а её искажённая, огромная тень плясала на стенах от единственной свечи, вмурованной в стену в железном подсвечнике.

Комната оказалась именно такой, какой и должна была быть: тесная, с низким, скошенным потолком, в который едва не пришлось стукнуться головой. Две узкие, грубые кровати, застеленные потертыми, но чистыми одеялами серого цвета. Небольшой стол с единственным табуретом. И одно-единственное маленькое окно, настолько запылённое и покрытое паутиной, что сквозь него лишь угадывались смутные очертания противоположной стены и клочок блеклого неба.

Рилет с облегчённым вздохом сбросила с плеча свой массивный рюкзак, и тот с глухим стуком рухнул на пол.

— Ну, вот мы и «дома», — произнесла она, сделав акцент на последнем слове, и в голосе прозвучала неподдельная усталость.

Я же молча подошла к кровати у дальней стены и села на край. Солома под тонким тюфяком затрещала, а деревянные доски слегка подались. Поза была до боли знакомой — та самая, в которой сидела в своей комнате прислуги в Имперском дворце всего несколько дней назад. Но тогда в груди теплилось лёгкое, щекочущее нервы волнение и сладкая боль в мышцах после ночи с Дамиэном. Теперь же внутри оставалась лишь ледяная, оглушающая пустота. Облегчение от того, что добрались до крыши над головой, смешивалось с горечью падения и осознанием полной потери контроля над собственной жизнью.

Пальцы, лежавшие на коленях, сами собой пришли в движение. Указательный палец правой руки нашёл на доске, из которой был сколочен каркас кровати, небольшую щербинку — выщерблину, оставленную временем или чьим-то таким же беспокойным ногтем. Подушечка начала водить по этому неровному краю, потом ковырять его ногтем. Дерево было шершавым, твёрдым. Это простое, монотонное действие успокаивало, позволяя не думать и не чувствовать, уходить в себя — в глухую, тёмную шахту собственных мыслей, где обитали одни призраки. Призрак Кайла с его пустыми глазами. Призрак Валуа, безумного и жалкого, уводимого из зала суда. И главный призрак — с лицом принца и душой монстра.

Тишину нарушила Рилет. Устроившись на своей кровати и поджав под себя ноги, она с привычной, отточенной ловкостью достала из нагрудного кармана жилета небольшой свиток пергамента с крошечным, изящным пером, привязанным тонким кожаным шнурком.

— Заметка номер девяносто два, — тихо, почти для себя, пробормотала она, развернув свиток. — Сменить таверну. Гаррет повышает цены, а условия — нет.

Перо зависнув над Рилет послушно заскрипело, выводя на пергамент аккуратные строчки.

Мир не рухнул — он взорвался изнутри бесшумной, но сокрушительной волной. Вздрогнула так сильно, что кровать подо мной жалобно заскрипела. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски оглушающим гулом, в ушах зазвенело.

Этот свиток. Эта безделушка. Та самая.

Память накрыла с такой силой, что физически ощутила под ногами не грубые половицы «Ржавого Якоря», а отполированные до зеркального блеска мостовые Лунной столицы. Снова стояла в той самой лавке со светящимися шарами, и старичок с блестящими камушками в бороде протягивал точно такой же свиток. «Само пишет?» — спрашивала тогда, и в голосе звучала лёгкая, почти беззаботная улыбка. «Записывает услышанное. Полезно студентам. Или шпионам», — отвечал он, подмигивая.