Я запомнила номера: семь ящиков в первом ряду, пять во втором, ещё четыре у стены. На повозке — маленький герб: три зубца над волнистой линией. Левое колесо с новой железной накладкой. Два фонаря. Разгрузка ночью, до регистрации.

Серебряные нити хотелось увидеть так сильно, что Осколок потеплел в кармане, будто в ответ. Я не доставала его. Пока всё необходимое существовало без магии.

Шаги раздались за спиной.

Я подняла мешок и двинулась вдоль ящиков. Навстречу шёл служащий с дощечкой для записей. Он посмотрел на меня, на мешок и нахмурился.

— Третий ряд уже принят, — сказал он. — Пустое — в западный проём.

— Сказали вниз, — ответила я.

— Кто?

Я сделала раздражённый вдох и посмотрела поверх его плеча, словно искала виновника.

— Серый. На лестнице. Два пальца.

Служащий закатил глаза.

— Тейр опять путает. Западный проём. Потом к писцу.

— Конечно.

Я прошла мимо. Спина ждала окрика, но человек уже ругал Тейра.

Западный проём вывел к длинному парапету над нижним двором. Отсюда виднелись ворота, ещё две повозки и часть внутренней галереи. На верхнем ярусе стоял наблюдатель.

Он не прятался. Тёмный плащ откинут назад, лицо оставалось в тени колонны. Я увидела лишь линию подбородка, блеск застёжки и перчатку на перилах. Он повернул голову в тот момент, когда я вышла, — без торопливости, будто точно знал, где появлюсь.

Потом остановился на полушаге. Едва заметная ошибка. Другой человек не обратил бы внимания, но всё это время наблюдатель двигался ровно, без лишних жестов. Теперь же замер, разглядывая меня за действующим контуром.

Он не позвал стражу, не указал рукой, не попытался спуститься. Просто слегка склонил голову — с любопытством, которое я уже видела у людей, рассматривавших редкий механизм.

И тогда вся погоня сложилась иначе.

Он мог не заметить нас у дома. Мог случайно выбрать путь через рынок и служебную галерею. Мог привести к арене, не зная о моей пустоте. Но человек, умеющий исчезнуть с крыши и проверять хвост отражениями, не мог настолько плохо скрывать маршрут. Он позволил себя найти. Возможно, хотел увидеть, остановит ли меня контур.

Я считала, что поставила ловушку. Он мог поставить вторую поверх моей.

Сердце ускорилось, но мысли, наоборот, стали холоднее. Если продолжу, узнаю больше — и покажу больше. Он уже увидел главное. Любая следующая дверь сообщит, насколько я смела, глупа, вооружена, умею ли пользоваться Осколком и кого готова оставить ради погони. Мне не требовалось выигрывать всё за одну ночь.

Я опустила мешок у стены, как приказали, отряхнула ладони и повернулась к выходу. Не резко, не как человек, пойманный на преступлении. Как служанка, завершившая бессмысленное поручение и мечтающая вернуться в постель.

Наблюдатель не двигался.

Я дождалась, пока колонна полностью закроет меня от верхней галереи, опустилась за ящики и лишь тогда на мгновение коснулась Осколка. Вокруг ящиков проступили серые дрожащие контуры. Серебряные нити тянулись в две стороны: к глубине арены и обратно в город, распадаясь на десятки тонких связей. Их рисунок напоминал сеть, которую я видела возле пергаментов и на волокне одежды наблюдателя. Что именно связывали эти нити и куда вели, Осколок, как обычно, объяснять не собирался.

Металлический вкус усилился. Я убрала артефакт.

На каменном парапете лежал жетон. Небольшой, медный, размером с крупную монету. Слишком ровно посередине гладкой плиты, слишком чистый на фоне пыли. Я не видела, как его положили. Возможно, находился здесь раньше. Возможно, принадлежал рабочему. Возможно, ждал именно меня.

Я прошла мимо, сделала три шага и остановилась у двери. Наблюдатель оставался наверху. Если жетон был приманкой, отказ тоже являлся ответом. Я вернулась, прикрывая движение телом, и подняла медный круг через край пустого мешка. На лицевой стороне — сова, маленькая, белоглазая, с расправленными крыльями. Та самая форма головы, что венчала чёрную трость мужчины в красной мантии. На обратной — малый знак Капитула.

Официальная служба и организация, которая на людях уничтожала магию, а в закрытых залах превращала людей в инструменты, помещались на двух сторонах одной монеты. Почти слишком красиво. Потому и опасно.

Я не стала касаться жетона Осколком. Завернула в ткань, затем в мешковину, перетянула шнурком и убрала в наружный карман плаща — подальше от кожи.

Возле двора снова появился служащий с дощечкой.

— Ты почему ещё здесь?

— Ищу писца.

— Через восточный проход.

— Мне сказали западный.

— Пустое — западный. Писец — восточный.

— Прекрасная система.

Служащий не понял и указал рукой. Я пошла туда, куда показал, свернула за первый ряд ящиков и вернулась к знакомой арке длинным путём.

Контур был впереди. За ним ждала Рилет — я видела напряжённый силуэт в тени стены. Руны вспыхивали вокруг каждого рабочего, пропуская одного за другим.

Когда подошла моя очередь, воздух сгустился. На этот раз металлический привкус ударил резко, до боли в дёснах; в ушах зазвенело. Мир сместился на полшага: тело уже прошло под аркой, а сознание на миг осталось по другую сторону. Чей-то шёпот проник в зазор. Слов я не разобрала. Только интонацию — мягкую, почти ласковую, с едва заметной насмешкой.

Так Дамиэн произносил моё имя, когда хотел, чтобы очередная ложь показалась заботой.

Я споткнулась, вцепилась ладонью в холодный камень и заставила себя не оборачиваться. Это не было доказательством. Усталость и страх уже заставляли память говорить чужими голосами. Теперь к ним добавился Осколок, и я не знала, что именно услышала. Дамиэн находился за морем. Я не знала, имел ли он отношение к этой сети.

Но несколько секунд мне казалось, что он снова стоит за спиной и улыбается, наблюдая, как далеко ушла его потерянная игрушка.

Рилет поймала меня не за руку — за край плаща.

— Дыши, — сказала она. — И только попробуй сейчас упасть. Я тебя подниму, а потом сама уроню.

Я сделала вдох. Воздух царапнул горло, но мир вернулся на место. Белая арка снова была просто аркой, руны — линией на камне, а голос Дамиэна — памятью, которой слишком легко находить подходящий момент.

— Сколько? — спросила Рилет.

— Не знаю.

— Я не про духовные переживания. Сколько людей внутри?

— Двое стражников, около десяти рабочих. Шестнадцать ящиков во дворе, ещё повозки ниже. Наблюдатель увидел меня.

— Увидел?

— И не позвал охрану.

Рилет перестала злиться на секунду. Потом разозлилась сильнее.

— Значит, привёл тебя туда специально, я так считаю.

— Возможно. Или решил использовать случайность.

— Отлично. Просто замечательно. Я стою перед контуром, который может поджарить мою искру, ты гуляешь внутри, а какой-то королевский клоп проводит опыты. Люблю столицу. Всегда любила.

Я достала свёрток.

— Ещё это.

Рилет не прикоснулась. Я развернула ткань, показала одну сторону, затем другую. В свете далёкого фонаря сова казалась живой: две белые точки глаз следили за пальцами.

— Где взяла?

— На парапете. Лежал так, чтобы я заметила.

Рилет выдохнула ругательство, которого я раньше не слышала.

— Знаешь знак?

— Сова — внутренняя королевская служба. Не красные патрульные, которые шмонают телеги. Те, кто решает, кого патруль должен пропустить. Допуски, тайные договоры, люди, слишком интересные для обычной тюрьмы. У них нет единого названия, во всяком случае для нас. Их называли совятниками, ночными писцами, королевскими глазами. Обычно шёпотом.

Она указала на обратную сторону жетона.

— А этот знак ты и сама знаешь.

— Капитул.

— Да. Если жетон настоящий, значит королевская служба как-то связана с Капитулом. Но его могли подбросить специально, чтобы мы пришли именно к такому выводу.

— Поэтому пока не проверяем его Осколком?

— Волокно могло оторваться случайно. А могло быть оставлено вместе со всем остальным. Но жетон точно положили так, чтобы ты его заметила. Если на нём стоит ответная метка, касание Осколка почувствует тот, кто её поставил.