Я слушала, и во мне что-то переворачивалось. Рилет оказалась не просто попутчицей с тёмным прошлым — она стала моим зеркалом. Она тоже бежала. Не от призраков в лице мертвых принцев и живых Лордов Теней, как я, а от долгов, от нищеты, от этой самой удушающей системы, которая теперь настигла её снова. У неё были свои цепи, свои якоря, свои демоны — такие же реальные и смертоносные, как мои.

Мы стояли посреди пустыря, две беглянки в чужом, жестоком мире. Одна — с призраком в голове и жаждой мести, которая казалась здесь, среди этого бытового, денежного ада, почти абстрактной и нелепой. Другая — с петлёй на шее, которую затягивали чужие, алчные пальцы.

— Что будем делать? — спросила я, и голос прозвучал уже не как вопрос слабой кузины, а как вопрос союзницы. Партнёрши по несчастью.

Рилет обернулась. В её глазах снова вспыхнула искра — не прежнего беззаботного азарта, а жёсткой, отчаянной решимости.

— Будем делать то, что всегда, — сказала она. — Выживать. Он хочет слухов из Капитула? Что ж, нам как раз туда нужно — Каллан должен отчитываться о разгроме каравана. Будем глазами и ушами.

Она сделала шаг ко мне, и взгляд стал острым, пронзительным.

— Но, кузина, мы не будем слепыми орудиями. Будем слушать для себя. Узнаем, кого ищут. Узнаем, почему это так важно. Информация — это тоже валюта. И может, нам удастся продать её дороже. Или… использовать, чтобы разорвать эту чёртову цепь. А потом мы свалим отсюда и будем наслаждаться Великим Турниром!

В её словах слышалась не надежда, а яростная, звериная воля к жизни. Ту же волю я видела в глазах Каллана в болоте. Ту же волю чувствовала в себе, представляя, как сжимаю горло Дамиэну. Мы все трое были ранеными зверями, загнанными в один угол. И, возможно, только вместе у нас был шанс вырваться. Или хотя бы укусить так, чтобы это запомнилось.

Я кивнула. Молча. Но в этом кивке было больше понимания и солидарности, чем во всех наших предыдущих разговорах.

Рилет отряхнулась, как собака после купания в грязной луже, физически стряхивая с себя остатки унижения и страха.

— Ладно, с серебром — провал, — сказала она, хлопая по карману, где жалко позвякивали монеты от Силеруса. — Но и сидеть на нём, как дракон на сокровище, глупо. Нужны припасы. Хлеб, сыр, может, вяленого мяса. И… — она прищурилась, оглядывая меня с ног до головы, — кое-что особенное. На случай, если придётся быстро менять внешность. Мы слишком… запоминающаяся парочка. Надо это скорректировать.

Идея изменить внешность, спрятаться за маской не только социальной, но и физической, отозвалась во мне смешанным чувством облегчения и тревоги. В Лунной Империи искусство перевоплощения было высоким, почти магическим, требовало тонких снадобий и долгой подготовки.

Мы снова вышли на улицу, но на этот раз Рилет повела нас не в лабиринт трущоб, где прятался «Тихий Шёпот», а, казалось, ещё глубже — в самые недра городского отребья. Иллюзия порядка, поддерживаемая на главных артериях Карн-Дума, здесь треснула и рассыпалась, обнажив гниющий подтекст.

Район, в который мы спустились, даже трущобами назвать было сложно. Это было естественное геологическое образование из грязи, человеческого отчаяния и гниющей органики. Узкие проходы между покосившимися, почти сросшимися друг с другом лачугами больше напоминали щели в скале. Под ногами хлюпала не вода, а каша из неопознанных отходов, и каждый шаг отдавался противным чавканьем. Воздух был густым и вязким, состоящим из запахов испорченной еды, нечистот, дыма от тысяч очагов, сжигающих бог знает что, и тяжёлого, сладковатого аромата дешёвого самогона. Это была вонь жизни, доведённой до самого примитивного, животного состояния.

Но парадоксальным образом именно здесь, в этой клоаке, дышало нечто настоящее. Не было следов «пустых» людей в сером, двигающихся как заводные куклы. Здесь обитатели сновали, кричали, ругались, торговались прямо из окон. Их одежда висела лохмотьями, лица были испещрены грязью, болезнями и злобой, но в глазах горел огонь — голода, ненависти, простого желания протянуть ещё один день. Это был хаос, но хаос органический, уже не до конца подконтрольный системе. Система заглядывала сюда лишь изредка — собрать налоги или показательно наказать кого-нибудь для острастки. В остальное же время царил свой, жестокий, но живой порядок джунглей.

На одном из перекрёстков, где сходились три особенно вонючих проулка, на облупленной стене сарая я заметила свежую прокламацию. Бумага ещё не успела выцвести от солнца и не покрылась привычным слоем уличной грязи. На ней был грубо нарисован герб Арториуса, а ниже — несколько портретов, выполненных в примитивной, почти карикатурной манере, но с чёткими подписями: «РАЗЫСКИВАЮТСЯ. СИМПАТИЗАНТЫ СТАРЫХ ПОРЯДКОВ (МАГОЛЮБЫ)». Под портретами шли списки преступлений: «Пропаганда ереси», «Хранение запрещённых артефактов», «Сочувствие к низвергнутым тиранам». Цена за голову — двадцать серебряных крон за каждого.

Я пробежала глазами по лицам. Одно из них, мужское, с длинными седыми волосами и пронзительным — даже на этом корявом рисунке — взглядом, заставило вздрогнуть. Оно казалось смутно знакомым. Не по личным встречам, нет. Скорее, как эхо из прошлого, доносившееся из придворных разговоров в Лунной Империи, из описаний в полузабытых докладах о политических беженцах… Или это просто игра воспалённого воображения, паранойя, заставляющая видеть связи там, где их нет? Я отвела взгляд, чувствуя, как мурашки пробежали по спине. Сама мысль, что здесь, в этой грязной дыре, на стене висит портрет кого-то, кто, возможно, как-то связан с Лунной Империей, казалась абсурдной — и оттого вдвойне страшной.

И в этот самый момент, словно сама система пожелала продемонстрировать свою безраздельную власть, разыгралось показательное действо.

Из-за угла вывалился патруль — трое стражников в тех же кольчугах, со злобными, скучающими лицами. Их внимание привлёк мужчина лет сорока, худой как щепка, пытавшийся продать связку вяленой рыбы. Он не совершал ничего противозаконного. Он просто… посмотрел. Когда патруль проходил мимо, его взгляд, полный той самой животной, нефильтрованной ненависти, что была здесь нормой, скользнул по стражникам. Не плюнул, не выкрикнул оскорбление. Просто посмотрел. Этого оказалось достаточно.

Старший патруля, коренастый детина с лицом, напоминающим свиной окорок, резко остановился и ткнул пальцем в торговца.

— Ты! Чего уставился? Неподобающее поведение!

Мужчина попытался отречься, забормотал что-то, отступая, но было поздно. Двое других уже схватили его под руки. Связка рыбы шлёпнулась в грязь. Торговец закричал — не от боли, а от унижения и отчаяния. Крик был коротким: один из стражников ударил его рукоятью меча в живот. Воздух с шипом вырвался из лёгких, и мужчина обмяк.

Толпа, секунду назад кипевшая своей жизнью, замерла. Все взгляды разом опустились в землю. Никто не вступился, не прошептал слова протеста. Воцарившаяся на мгновение тишина была гуще любой вони — в ней читалась не просто боязнь, а глубокая, въевшаяся привычка. Так случалось часто. Это было частью ландшафта, неотъемлемой частью правил.

Стражники потащили бесчувственное тело прочь, его ноги оставляли в грязи две борозды. Патруль скрылся за углом, и жизнь на перекрёстке медленно, как заведённая пружина, вернулась в своё кишащее русло. Люди снова заговорили, заторговались, но теперь в голосах и движениях сквозила лихорадочная поспешность — скорее бы забыть, стереть этот эпизод из памяти.

Я стояла, прижавшись к стене, чувствуя, как холодный профессиональный анализ вытесняет первый шок. Протокол устрашения, — констатировал внутренний голос, тот самый, что когда-то разбирал методы работы тайной полиции. Случайный объект, демонстративная жестокость, публичное унижение. Цель — не конкретный человек, а вся толпа. Напоминание: «Мы везде. Мы видим всё. Даже ваши мысли. И мы можем забрать вас в любой момент». Работает идеально. Низкозатратно и эффективно.