Тридцать. Тридцать один. Тридцать два.

Нет. Не могу просто стоять и ждать, пока там, за стеной, решается судьба. Не могу быть пассивной наблюдательницей в тот момент, когда мои... когда мои люди в опасности.

Сорок.

Выдернула из кармана Осколок.

Осколок обжёг ладонь ледяным холодом, сильнее обычного — будто почувствовал моё состояние, панику, решимость. Сжала его, направила в сторону дома, заглянула в чёрную глубину зеркальной поверхности.

Монохромный мир артефакта развернулся картой. Стены дома стали прозрачными, таяли, обнажая то, что скрывалось внутри.

Три силуэта.

Первый — Рилет. Стояла в центре комнаты, и Осколок показывал её такой, какой привыкла видеть: яркий, кипящий коктейль из оранжевого азарта, зелёного расчёта и красной, пульсирующей ярости. Жива. В порядке.

Второй — Каллан. Замер у входа, чуть в стороне, фигура дрожала, как мираж. Ледяное сердце в груди пульсировало ровно, без судорожных вспышек. Тень за спиной — измождённый, скорбный дракон — тоже застыла, прислушиваясь, готовая в любой момент вырваться. Но пока тишина. Пока контроль.

Третий — мужчина. Кряж. Стоял у стола сгорбившись, силуэт тусклый, болезненный. В центре груди пульсировал сгусток страха — серый, липкий, как гной, — и рядом с ним тлела злоба. Тусклая, угасающая, как уголёк в золе. Напуган. Сдался.

Не дрались. Разговаривали. Рилет стояла, уперев руки в бока, и что-то говорила — судя по позе, жёсткое, финальное. Каллан просто присутствовал, как стена, как напоминание о том, что бывает с теми, кто не платит долги.

Выдохнула так, что, кажется, выпустила из лёгких весь воздух сразу. Ноги подкосились, прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат колени.

Глупо. Как же глупо. Ворвалась бы, испортила всё, поставила бы под удар и себя, и их. Хорошо, что Осколок был со мной. Хорошо, что не поддалась панике до конца.

Убрала артефакт в карман, чувствуя, как холод постепенно отпускает ладонь. Прислушалась. Из дома доносились другие звуки: позвякивание монет, глухой стук мешочка о дерево. Рилет получила своё

Через несколько секунд дверь открылась.

Первой вышла Рилет. Довольная, как кошка, объевшаяся сметаны: глаза сияли, на губах играла усмешка. В руке увесистый мешочек, при каждом движении издававший тот самый звук, что в этом мире ценился выше всего, — звон золота.

За ней Каллан. Убирал меч в ножны, лицо спокойное, почти скучающее. Ни следов борьбы, ни напряжения — только лёгкое, едва заметное удовлетворение человека, сделавшего свою работу хорошо.

Последним, шатаясь, вывалился Кряж.

Рассматривала его с профессиональным интересом криминалиста, научившегося за годы читать по лицам. Небритый, опухший мужик лет пятидесяти, в грязной рубахе, распахнутой на груди, и драных штанах. Глаза красные, мутные — то ли с похмелья, то ли со страху. Руки тряслись. Смотрел на Рилет со смесью злобы и страха — той злобы, что испытывают слабые, когда сильные заставляют подчиняться.

Рилет обернулась, улыбка стала шире.

— В следующий раз, Кряж, если Силерус даст ещё один шанс, не пропивай, — сказала громко, чтобы я слышала. — А то приду не с благородным рыцарем, а с могильщиком. Я так считаю!

Кряж что-то пробормотал — невнятное, злое — и захлопнул дверь перед носом. Рилет расхохоталась — звонко, открыто, как смеются люди, только что избежавшие большой опасности и получившие желаемое.

Подошла ко мне, подбросила мешочек на ладони. Звон монет прозвучал музыкой.

— Ну вот и всё, кузина, — в голосе торжество. — Долг почти закрыт. Осталась пара формальностей с Силерусом, и я свободна.

Смотрела на неё, на мешочек с золотом, на Каллана рядом, и чувствовала, как внутри разливается странное, тревожное, но всё же тёплое чувство. Справились.

Рилет убрала мешочек за пазуху, похлопала, проверяя, на месте ли. Потом посмотрела на небо — серое, тяжёлое, низкое, — на меня, на Каллана.

— Я пошла к Силерусу, — деловито сказала. — А вы захватите Гнидку и остатки пожитков — и в путь. К столице. К Великому Турниру. Встретимся у северного выхода!

Каллан кивнул, принимая команду. Я молчала, но внутри всё пело. Уходили. Покидали город-ловушку, каменную пасть, едва не сожравшую нас. Впереди дорога, неизвестность, опасность — но там же и свобода.

Рилет развернулась и быстро зашагала в сторону лабиринта улиц, где обитал Силерус. Фигура мелькнула между домами, скрылась за поворотом — и через мгновение её уже не стало видно. Только эхо шагов, быстро затихшее в утреннем шуме города.

Мы остались вдвоём. Я и Каллан.

Смотрел на меня долгим, странным взглядом, в котором смешались удовлетворение и что-то ещё, чему не могла найти названия. Потом кивнул в сторону трущоб.

— Пойдём, — коротко бросил. — Надо забрать лошадь и вещи.

Пошли обратно. Через те же грязные улочки, мимо покосившихся лачуг, оборванцев, провожавших настороженными взглядами. Но теперь воздух казался другим. Легче. Или это надежда делала его таким.

Город просыпался вокруг. Торговцы вовсю зазывали покупателей, дети бегали по лужам, женщины стирали бельё в корытах. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к маленькой победе. Для Карн-Дума мы были ничем — просто двумя фигурами, прошедшими через трущобы и исчезнувшими за поворотом.

Конец одинадцатой главы.

Обратный путь через трущобы к «Ржавому Шлему» походил на хождение по дну высохшего моря. Всё те же улочки-щели, где даже дневной свет казался серым и скудным, те же покосившиеся лачуги, лепившиеся друг к другу, точно нищие в очереди за подаянием. Оборванцы провожали нас всё теми же настороженными взглядами, но сейчас в этом не чувствовалось прежней угрозы — скоро всё это останется позади. Мысль работала как обезболивающее, притупляя усталость и заставляя ноги переставляться быстрее.

Каллан шёл рядом, но по обыкновению — чуть позади и сбоку, в излюбленной позиции прикрытия. Присутствие ощущалось физически: сухое тепло после долгой ходьбы, холодок от всегдашней стали. Ловила себя на том, что прислушиваюсь к его шагам — мерным, тяжёлым, неотступным. Они задавали ритм, под который собственные ноги двигались почти автоматически.

Вошли во двор «Ржавого Шлема». Знакомая коновязь, привычная дверь в общую залу, родной запах дешёвого эля и жареного лука, выбивающийся даже на улицу. Каллан жестом показал, что останется внизу. Кивнула, чувствуя лёгкий укол разочарования. Глупо, конечно. Чего ждала? Чтобы помог собрать вещи Рилет?

Я поднялась по скрипучей лестнице. Коридор наверху тонул в темноте — только из-под дверей соседних комнат сочились жидкие полоски света. Дверь, что делила с Рилет, оказалась приоткрыта: чёрная щель в косяке шириной в ладонь. Толкнула — она подалась легко, без сопротивления.

Вещи валялись не в беспорядке, а в том хаотичном порядке, какой понятен лишь хозяйке. Одна кучка на кровати: тёплая накидка, запасные чулки, свёрток с сухарями. Другая в углу, у умывальника: грязное бельё, пара растерзанных тряпиц, которым уже не помочь. Рилет никогда не тратила время на сантименты, когда вещь отживала своё.

Подошла к кровати, начала собирать. Нож с потёртой деревянной рукоятью — лезвие, что точила сегодня утром. На рукояти едва заметные зазубрины, следы чужих пальцев... чужой крови? Сунула в рюкзак, стараясь не думать.

Холщовый мешочек с монетами — несколько медяков и пара серебряных, неприкосновенный запас, о котором Рилет, конечно, не говорила, но я однажды случайно увидела. Сухари, завёрнутые в чистую тряпицу: хлеб здесь на вес золота, а сестра, при всей любви к риску, умела быть бережливой.

Маленькое зеркальце в треснувшей оправе. Задержала в руках дольше, чем следовало. Сквозь трещину, разбивавшую отражение надвое, глядел мой собственный глаз — усталый, настороженный, чужой. Рилет носила зеркальце с собой. Зачем? Чтобы видеть не врага, а себя? Чтобы не забывать, кто она есть на самом деле, за всеми масками авантюристки, должницы, выживальщицы? Сунула в рюкзак — осколок стекла глухо звякнул о лезвие ножа.