Рилет усмехнулась — быстрой, хищной усмешкой, означавшей, что всё уже просчитала.

— Тогда придётся немного пошуметь, — сказала. — Но не убивать. Серьёзно. Убийство — крайняя мера. Во-первых, трупы привлекают Капитул, нам это ни к чему. Во-вторых, мёртвый должник не отдаст деньги. Мне нужны монеты, а не смерть.

— А если нападёт первым?

Рилет пожала плечами.

— Тогда защищаемся. Но без фанатизма.

Спустились вниз. Общая комната «Ржавого Шлема» встретила тем же запахом, что вчера: прокисшего эля, жареного лука и мокрой шерсти. Несколько ранних посетителей уже сидели за столами, молча жуя похлёбку. Хозяин протирал кружки за стойкой, не глядя на нас.

Каллан уже ждал. Сидел за тем же столом, что вчера, спиной к стене, лицом к двери. Перед ним кружка с водой — не эль, просто вода. Пил медленно, маленькими глотками, и смотрел на вход. Увидев нас, коротко кивнул — резкое, деловое движение.

Поймала себя на мысли, что рассматриваю, пытаясь понять: он вообще спал сегодня? Выглядел так же — собранно, жёстко, с той ледяной отстранённостью, что стала второй кожей.

— Готовы? — спросил, поднимаясь. Голос ровный, без эмоций.

— Как никогда, — ответила Рилет. — Выдвигаемся.

Вышли на улицу, и утро Карн-Дума обрушилось всей своей неприглядной мощью.

Нижний город просыпался. Торговцы открывали лавки — отодвигали доски, заменявшие двери, выкладывали товар. Гнилые овощи, подозрительное мясо, дешёвая одежда, разваливавшаяся при первом прикосновении. Воздух наполнялся привычной вонью: смесью отходов, немытых тел и дешёвой еды. Гомон голосов нарастал шумом прибоя — переклички торговцев, ругань грузчиков, плач детей, крики женщин.

«Пустые» работники выползали из нор, как тараканы на свет. Двигались медленно, с отсутствующими лицами, направляясь к причалам или мастерским, где ждал очередной день беспросветного труда. На них страшно смотреть — не потому что уродливы или грязны, а потому что в глазах не было ничего. Абсолютная, выхолощенная пустота, что видела через Осколок и теперь научилась распознавать без него.

Рилет вела самыми грязными, запутанными улочками. Старалась не отставать, но глаза разбегались. Трущобы Карн-Дума — отдельный мир, где не действовали законы Капитула, потому что Капитулу было плевать на обитателей. Покосившиеся лачуги, слепленные из чего попало: досок, жести, тряпок. Кучи мусора, в которых копошились крысы размером с кошку, не боящиеся людей. Бродяги на земле с мутными глазами и трясущимися руками.

Смотрела на Каллана. Шёл собранно, как натянутая струна. Рука на эфесе меча не для виду — пальцы слегка поглаживали рукоять, готовые в любой момент выхватить клинок. Глаза сканировали каждое окно, подворотню, тень. Не расслаблялся ни на секунду.

Чтобы разрядить напряжение, с каждой минутой становившееся ощутимее, Рилет заговорила. Рассказывала историю должника, пока пробирались через очередную груду мусора.

— Короче, этот Кряж, — сказала Рилет, перешагивая через лужу неизвестного происхождения. — Бывший стражник. Выгнали за пьянство лет пять назад. Теперь промышляет мелким разбоем и посредничеством. Иногда ворует, иногда перепродаёт краденое, иногда просто пьёт и буянит.

— И такой человек взял в долг у Силеруса? — удивилась я. — Тридцать золотых?

Рилет усмехнулась.

— Идея была. Якобы знал, где дёшево прикупить партию краденого: дорогие ткани, украшения, посуда. Перепродать втридорога в Верхнем городе. Силерус дал деньги под проценты. А Кряж... — развела руками. — Пропил всё. До последней монеты. Теперь прячется здесь, в трущобах, надеется, что не найдут.

— Почему Силерус сам не отправил своих людей? — деловито спросил Каллан. Просто уточнение, без осуждения.

— А мы кто, по-вашему? — в голосе Рилет мелькнула горечь.

Вышли на окраину трущоб, туда, где город почти заканчивался, упираясь в старую, полуразрушенную стену. Дома здесь стояли редко, большинство выглядели нежилыми: окна заколочены досками, двери покосились, крыши провалились. Только в одном, самом дальнем, теплилась жизнь — из кривой трубы вился тонкий дымок.

Рилет остановилась, кивнула на дом.

— Здесь, — тихо сказала. — По данным, внутри. Один. Но может быть вооружён: нож точно, может, и арбалет. Рыцарь, вы с Алисой останьтесь здесь. Прикройте вход. Если услышите шум или выскочит — ловите. Я зайду первая.

Каллан кивнул без вопросов. Уже оценил позицию, нашёл лучшее место для наблюдения — угол соседнего дома, откуда отличный обзор на вход. Переместились туда, прижались к холодной, шершавой стене.

Рилет поправила нож на поясе, глубоко вздохнула и направилась к двери. Походка лёгкая, почти беззаботная — шла как к старым знакомым, без страха, без напряжения. Только по тому, как держала плечи, понимала: внутри собрана до предела.

Дверь скрипнула, открываясь. Рилет скользнула внутрь, и створка захлопнулась.

Наступила тишина. Стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Рядом, почти касаясь плечом, замер Каллан. Не двигался, почти не дышал — только глаза сканировали пространство, пробегали по окнам, двери, теням между домами.

Время тянулось. Каждая секунда вечностью, наполненной тысячью звуков, которых не замечала раньше. Где-то лаяла собака. Кричал ребёнок. Женщина звала кого-то. Ветер шелестел мусором на пустыре. А здесь, у полуразвалившегося дома, — только тишина и ожидание.

В этой тишине мысли полезли в голову — липкие, навязчивые, как мухи на падаль.

Думала о том, как странно всё складывается. Где та грань, за которой «правильно» превращается в «неправильно»? Посмотрела на Каллана. Стоял рядом, твёрдый, как скала, неотступный, как сама смерть. Профиль чётко вырисовывался на фоне серой стены: острые скулы, жёсткая линия челюсти, сжатые губы. Рука на эфесе меча, готовая в любой момент выхватить клинок.

И странное дело — рядом с ним даже эта ситуация, ожидание в подворотне перед сомнительной операцией, казались менее опасными.

Из дома донеслись звуки. Сначала тихие, приглушённые — голос Рилет, спокойный, ровный, что-то говорящий. Затем грубый, пьяный мужской, отвечающий ей. Слов не разобрать — стены глушили, превращая в невнятный гул, но тон нарастал. Мужчина явно не хотел отдавать деньги. Злился, возмущался, может, угрожал.

Голоса становились громче. Напряглась, пытаясь уловить хоть слово, — тщетно. Только интонации: Рилет держалась спокойно, но в голосе прорезались жёсткие нотки. Мужчина, напротив, заводился, как старая шарманка, голос срывался на крик.

И вдруг — грохот. Звук такой внезапный, такой оглушительный в этой напряжённой тишине, что я подпрыгнула, едва не вскрикнув. Что-то тяжёлое упало — стол или стул. И следом звон разбитого стекла.

Каллан рванул с места раньше, чем я успела моргнуть. Не побежал — скользнул, бесшумный, как тень, как призрак. Рука уже выхватила меч, лезвие тускло блеснуло в утреннем свете.

У двери обернулся. Лицо страшное — не яростью, а холодной, абсолютной решимостью человека, готового убивать, чтобы защитить.

— Жди здесь, — бросил коротко. — Если через минуту не выйду — беги к страже.

И скользнул внутрь, растворившись в тёмном проёме. Дверь захлопнулась.

Я осталась одна.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В висках стучала кровь, заглушая все остальные звуки. Считала секунды, вцепившись ногтями в шершавую стену.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Из дома доносились приглушённые голоса, но слов по-прежнему не разобрать. Рилет что-то говорила — быстро, резко. Каллан молчал. Мужчина — его голос стал тише, в нём появились просящие, заискивающие нотки.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

А что, если там не один Кряж? Если сообщники сидели в засаде и ждали? Если Каллан сейчас лежит на полу с пробитой головой, а Рилет борется за жизнь с двумя или тремя головорезами?

Двадцать. Двадцать один. Двадцать два.

Представила, как буду бежать к страже. Как буду объяснять этим бездушным куклам, что случилось. Как посмотрят своими пустыми глазами.