Пучок сухих трав, перевязанный грубой ниткой. От моли? От дурного глаза? Или просто потому, что пахнет домом, которого у неё никогда не было? Поднесла к лицу, втянула сухой, горьковатый аромат — полынь, мята, ещё что-то неуловимое, степное, вольное.

И тут меня накрыло. Стоя посреди убогой комнаты, сжимая в руках пучок её трав, вдруг остро, до рези в глазах, осознала, как мало знаю о Рилет Скроул. Она всегда была рядом: острый язык, циничные шутки, хитрый прищур — стали якорем в этом безумном мире. Но кто она? Откуда взялась девушка, способная и в постель к купцу залезть ради информации, и долг бандиту вернуть, рискуя жизнью, и лошадь свою дешёвую любить так, будто та — единственное живое существо, что её не предаст?

Долг Силерусу. Она боялась его — видела этот страх в глазах, когда говорила о нём. Боялась до дрожи, до холодного пота. Но пошла одна. Потому что слово для неё — не пустой звук. В мире, где ложь стала нормой, доносительство — доблестью, а предательство — способом выжить, Рилет хранила верность какому-то своему, внутреннему кодексу. И это было... прекрасно. И пугающе. Потому что такие, как она, здесь долго не живут.

Тряхнула головой, прогоняя наваждение, закинула рюкзак на плечо и вышла в коридор, старательно заперев дверь. Глупый, бессмысленный жест в этом городе, но нужно было поставить точку.

В общем зале стояла непривычная тишина. Пара мрачных типов в дальнем углу, уткнувшихся в кружки, да хозяин, методично протирающий и без того чистые кружки за стойкой. Он даже не поднял головы при моём появлении.

Каллан сидел за тем же столом, что и вчера — спиной к стене, лицом к двери, откуда открывался идеальный обзор на вход и лестницу. Перед ним стояла кружка с водой. Не пил, просто сидел, положив руки на столешницу, и смотрел в одну точку. При моём появлении встал — движение быстрое, текучее, как у хищника, потревоженного в логове. Ни суеты, ни лишних жестов: плавный переход из покоя в готовность.

Он коротко кивнул, здороваясь. Я кивнула в ответ. Никаких лишних слов. Только дело. Но когда его взгляд скользнул по моему лицу, по плечам, по рюкзаку за спиной и снова вернулся к глазам, я поймала себя на том, что считаю эти мгновения. На долю секунды дольше, чем нужно для простого приветствия. Или мне показалось? Я уже перестала доверять собственным наблюдениям, когда речь заходила о нём. Каждая его эмоция, каждый жест приходилось расшифровывать, как древний манускрипт, написанный на незнакомом языке.

— Готова? — спросил он. Голос ровный, без эмоций.

— Да. Нужно только Гнидку собрать.

Он кивнул и направился к выходу. Пошла следом, чувствуя, как под ложечкой сосёт от предвкушения: скоро мы уйдём.

Конюшня встретила запахом сена, лошадиного пота и прелой кожи. Гнидка в стойле, заслышав шаги, радостно заржала — тихо, призывно, будто говорила: «Ну наконец-то! Заждалась!»

Подошла, обхватила ладонями тёплую, бархатистую морду. Лошадь ткнулась носом в плечо, в шею, фыркнула, обдав тёплым влажным воздухом.

— Соскучилась, девочка? — прошептала, и голос дрогнул от неожиданной нежности. — Я тоже. Сейчас, потерпи немного.

Каллан молча начал собирать свои вещи. Немного: походный мешок, скатанное одеяло, пара перемётных сумок. Действовал быстро и точно, с той экономной эффективностью, что стала вторым «я». Каждое движение выверено, каждая вещь знала своё место.

Я занялась поклажей. Рюкзак Рилет, свой мешок, притороченные к седлу сумки с провизией, что купили вчера вечером. Гнидка стояла смирно, лишь изредка переступала с ноги на ногу да косила умным, чуть насмешливым глазом, будто говорила: «Ну давай, навьючивай, я привычная».

Работа спорилась — в ней была своя ритмика, своя странная, умиротворяющая гармония. Подавала вещи, Каллан принимал и закреплял на лошади. Почти не разговаривали, но каждое движение читали без слов. Он знал, какую сумку хочу повесить справа, а какую слева, я знала, какой узел он предпочитает, чтобы ничего не съезжало.

В какой-то момент потянулись к одной лямке — оба хотели поправить съехавший ремень. Мои пальцы, сжимавшие грубую кожу, наткнулись на его руку. Перчатка скрывала ладонь, но всё равно почувствовала тепло — сухое, сильное, проникающее сквозь ткань. Мгновение длилось чуть дольше, чем нужно. Воздух между нами, казалось, сгустился, наполнился электричеством. Видела его пальцы поверх моих и не могла пошевелиться. Потом отдёрнул руку, будто обжёгшись, резко отвернулся.

— Готово, — сказал ровно, но в голосе послышалась едва уловимая хрипотца. — Можно выдвигаться.

Кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Дура. Какая же я дура.

Вывели Гнидку со двора на главную улицу. Город уже окончательно проснулся. «Пустые» работники, серые тени, текли из трущоб к причалам и мастерским. Торговцы открывали лавки, выкрикивали цены сиплыми со сна голосами. Воздух наполнялся привычным гомоном, вонью немытых тел, дешёвой еды и отхожих мест. Но сейчас это не давило — скоро останется позади.

Процессия наша выглядела так: я вела Гнидку в поводу, навьюченную общим скарбом. Рилет ещё не было, и без её болтовни чувствовала себя незащищённой. Каллан шёл рядом, но чуть позади, метрах в двух — привычная позиция, откуда открывался лучший обзор. Рука покоилась на эфесе меча, не сжимая, а лишь касаясь, готовая в любой момент выхватить клинок. Глаза сканировали каждый проулок, каждое окно, каждого встречного — в этом городе расслабляться нельзя даже на пути к выходу.

Дошли до развилки, откуда уже виднелись массивные створки ворот. И тут из тени подворотни, будто материализовавшись из воздуха, появилась Рилет. Даже не заметила, откуда вышла — просто вдруг оказалась рядом, улыбаясь во весь рот, как кошка, сожравшая не одну, а целых три миски сметаны. В руке держала небольшой, но увесистый мешочек, который тут же, с ловкостью фокусника, спрятала за пазуху.

— Ну что, кузина, сэр рыцарь, готовы свалить из этого каменного мешка? — спросила она, подходя.

Я выдохнула. Только сейчас, увидев её живую и невредимую, с этим нахальным прищуром, поняла, как сильно переживала. Рилет заметила, подмигнула и, понизив голос, сказала так, чтобы слышала только я:

— Всё норм. Уладила. И даже с прибытком. — Хлопнула ладонью по тому месту, куда спрятала мешочек. — Пошли, пока ворота не закрыли.

Сделала знак — мол, двигаем. Перехватила у меня повод Гнидки и бодро зашагала вперёд. Мы с Калланом двинулись следом.

У ворот уже ждали. Сержант Джонас с потёртой кирасой и вечно подозрительным взглядом стоял, прислонившись плечом к каменной арке, и лениво чистил ногти кончиком кинжала. Увидев нашу процессию, спрятал кинжал, выпрямился, окинул цепким взглядом Гнидку, рюкзаки, Каллана.

— Надолго, рыцарь? — спросил он. В голосе не угроза — только усталое, циничное любопытство.

Каллан посмотрел сверху вниз с тем ледяным спокойствием, что стало его лучшей защитой.

— Насовсем, надеюсь, — ответил ровно.

Джонас криво усмехнулся — одними уголками губ, но в глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Махнул рукой стражникам, и те, переглянувшись, начали раскручивать тяжёлый ворот. Створки ворот, жалобно скрипя, поползли в стороны, открывая проход.

Мы вышли. Шаг, второй, третий. Каменная пасть Карн-Дума оставалась за спиной, и с каждым шагом дышать становилось легче. Сначала чуть-чуть, потом всё свободнее, пока наконец не поняла: делаю глубокий, полный вдох, не боясь, что лёгкие наполнятся не воздухом, а страхом.

Дорога перед нами лежала пыльная, серая, уходящая в бескрайнюю равнину. По бокам — выжженная солнцем трава, редкие кусты, вдалеке — цепочка невысоких холмов. Небо над головой — высокое, бледно-голубое, с редкими перистыми облаками. Ни стен, ни башен, ни этой давящей, чудовищной массы камня, нависающей над душой.

Несколько минут мы шли молча. Тишина стояла не напряжённая, а та особенная, что бывает после долгой изнурительной болезни — когда наконец спадает жар и становится просто легче дышать. Даже шаги звучали иначе: глуше, мягче, будто дорога, впитавшая пыль и зной, жалела наши измученные ноги.