Когда стены города скрылись за первым холмом, мы все трое невольно замедлили шаг. Это произошло синхронно, словно по невидимому сигналу — будто каждый ждал этого мгновения, чтобы убедиться: мы действительно вышли. Мы свободны.

Рилет первой нарушила тишину. Остановилась, резко развернулась лицом к уже невидимому городу, упёрла руки в боки и смачно, со вкусом, сплюнула на обочину.

— Прощай, каменный гроб, — произнесла громко, на всю равнину, и в голосе звучало неподдельное, почти детское торжество. — Наконец свалили, я так считаю!

Обернулась, посмотрела на Каллана. Он стоял чуть поодаль и глядел туда же, куда Рилет, на пустой горизонт. И вдруг заметила: уголки губ чуть приподнялись. Кривая, едва заметная усмешка. Первая эмоция на его лице за последние сутки, не считая ледяной усталости, что стала постоянной маской.

Я молча кивнула, чувствуя, как с плеч буквально падает неподъёмная тяжесть — та, что носила в себе все эти дни, сама того не замечая. Воздух здесь, за городом, был другим: не спёртым, не пропахшим страхом и потом. Он пах пылью, горькой полынью и свободой. Просто свободой. Без дураков.

Пошли дальше. Дорога пустовала — лишь изредка попадались крестьянские телеги, гружёные сеном или овощами, да пара всадников вдалеке, быстро скрывшихся за холмами. Равнина расстилалась бескрайним ковром: выжженная солнцем трава, редкие перелески, холмы, уходящие в самую даль.

Рилет, шагавшая впереди с Гнидкой в поводу, напевала себе под нос какой-то мотивчик. Слова неразборчивы, но мелодия — быстрая, весёлая, с задорным перебором — явно отражала настроение. Гнидка мерно цокала копытами по пыльной дороге, и этот звук в сочетании с напевом создавал странное ощущение уюта и спокойствия.

Поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствую липкого, парализующего страха, преследовавшего с того момента, как очнулась в этом мире. Настороженность осталась — куда же без неё, — въевшаяся в кости усталость тоже, но не было всепоглощающего ужаса, сжимавшего внутренности ледяным кулаком при виде каждого стражника, каждого подозрительного взгляда.

Оглянулась на Каллана. Он шёл позади, но взгляд больше не сканировал горизонт с прежней паранойей. Смотрел на дорогу, на меня, на Рилет, и в лице, в том, как расслабил плечи, появилось что-то, отдалённо напоминающее... покой? Или опять только кажется? Боялась доверять своим наблюдениям — слишком часто ошибалась в людях. Слишком дорого это стоило.

Часа через два, когда солнце поднялось высоко и припекло совсем нешуточно, решили сделать короткий привал. Рилет выбрала место у небольшой рощицы, где от деревьев падала жидкая, но спасительная тень.

Рилет, как заправская хозяйка, тут же достала припасы: вяленое мясо, краюху серого хлеба, флягу с водой. Деловито разложила всё на расстеленном плаще, жестом приглашая присоединиться. Я присела на корточки, помогая резать хлеб.

Каллан, по своему обыкновению, не сел с нами. Выбрал позицию чуть поодаль, у ствола старого дуба, откуда отлично просматривались и дорога, и окрестности. Прислонился спиной к шершавой коре, положил меч на колени и замер изваянием. Только глаза жили — медленно обводили горизонт, цеплялись за каждую мелочь.

Рилет, жуя мясо и с наслаждением причмокивая, завела разговор. С набитым ртом, но её это ничуть не смущало.

— Слушайте, прямо нетерпится в столицу! — выпалила, сверкнув глазами. — О, там такое! Один раз проезжала, когда с купцом... ну, неважно. Дома огромные, мостовые, фонари по ночам горят! Представляете? Целые фонари! Никаких крестьянских лачуг и грязных переулков. Говорят, даже воздух там другой пахнет — духами и пряностями.

Болтала без умолку, и я была благодарна за эту болтовню. Она заполняла тишину, не давая провалиться в пучину мрачных мыслей. Голос, смех, бесконечные истории о том, как чуть не вышла замуж за ювелира с материка или как чуть не арестовали за то, что не так посмотрела на стражника, — всё это было таким обычным, человеческим, живым. Мой якорь, удерживающий в реальности.

После привала двинулись дальше. Дорога пошла под уклон, пересекая небольшую ложбину. Посреди неё, прямо поперёк пути, лежало огромное дерево — видно, буря повалила. Корни, вывороченные из земли, торчали вверх скрюченными пальцами мертвеца.

Рилет, даже не сбавляя шага, ловко, по-кошачьи, перепрыгнула через ствол — только плащ взметнулся за спиной. Гнидку обвела стороной, обойдя корни по более пологому склону.

Я же остановилась как вкопанная. Ствол высокий, выше колена, весь в сучьях. Прикидывала, как лучше перелезть, чтобы не порвать плащ и не уронить поклажу. Можно, конечно, обойти, как Гнидка, но для этого пришлось бы делать крюк метров в двадцать по колючему кустарнику.

Уже собралась лезть, ухватившись за торчащий сук, как вдруг сзади бесшумно подошёл Каллан. Даже шагов не слышала — просто почувствовала его присутствие за спиной, твёрдое и надёжное.

— Позволите? — тихо спросил он.

Не дожидаясь ответа, рука в перчатке, тёплая от солнца, легла на локоть, поддерживая. Другая, чуть коснувшись талии, помогла перебраться через ствол. Движение автоматическое, по-рыцарски вежливое, но сердце пропустило удар. Прикосновение — через тонкую ткань платья, сквозь грязь и дорожную пыль — обожгло, словно к раскалённому металлу прикоснулась.

Спрыгнула на землю по другую сторону, обернулась. Каллан уже легко, одним плавным движением, перемахнул следом.

— Спасибо, — выдохнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Он лишь кивнул, лицо непроницаемо, но в самой глубине глаз мелькнуло что-то тёплое, быстрое, тут же исчезнувшее.

И тут раздался голос Рилет. Она успела уйти довольно далеко, но, видимо, обернулась и увидела всю сцену. Брови взлетели вверх, на губах заиграла та самая хитрая усмешка.

— Ого, сэр рыцарь! — присвистнула она, сложив руки рупором. — А мне вашей галантности не полагается? Я тоже дама между прочим! Тоже хочу, чтобы за талию поддерживали!

Каллан нахмурился, лицо снова стало каменным. Но заметила, как дрогнули уголки губ — то ли от сдерживаемой усмешки, то ли от досады.

— Вы, миледи, — ответил сухо, повышая голос, чтобы слышала, — и без помощи справились. Показали высокую ловкость. Мне остаётся лишь подивиться.

Рилет фыркнула, но в глазах плясали чёртики. Перевела взгляд с меня на Каллана, потом снова на меня, и я поняла: она всё видит. И делает какие-то свои, «рилеткины», выводы.

Солнце клонилось к закату, когда решили сделать основной привал. Каллан, знавший эти места, указал на невысокий холм впереди — там, по его словам, бил родник прямо из-под камня.

Дошли до холма, когда небо на западе уже начало окрашиваться в золотисто-багровые тона. Красота стояла неописуемая: равнина, освещённая косыми лучами заходящего солнца, горела всеми оттенками охры и меди. Тени от холмов вытянулись, стали длинными и синими. Вдали, у горизонта, небо переходило в густой фиолетовый цвет, где уже зажглась первая робкая звезда.

Смотрела на закат и думала о странном устройстве этого мира. В нём может быть столько жестокости, боли, несправедливости, но закаты здесь такие же красивые, как в моём родном мире. Те же краски, то же успокоение, тот же щемящий восторг в груди от вечной, неизменной красоты.

Рилет, разгружая Гнидку, всё так же напевала свой мотивчик. Каллан, не говоря ни слова, отправился собирать хворост для костра. Я просто стояла и смотрела на закат, чувствуя, как усталость и боль понемногу отпускают.

«Мы трое, — подумала. — Разные, чужие друг другу ещё несколько дней назад. Почти враги. А сейчас... почти семья. Странная, потрёпанная, с кучей шрамов и тайн, но семья».

Костёр Каллан развёл быстро и умело — видно, ночёвки под открытым небом для него дело привычное, навык, отточенный годами. Рилет достала котелок, сходила к роднику за водой и начала колдовать над похлёбкой. Помогала ей чистить корнеплоды — картошку, морковь, лук, что предусмотрительно купила перед отъездом. Простая работа руками успокаивала, позволяла мыслям течь ровно и спокойно.