Я попыталась расслабиться, но не могла — слишком много опасных людей в одном замкнутом пространстве. Подвал, в котором мы оказались, был огромен, гораздо больше, чем можно было предположить по размерам храма наверху: высокие потолки терялись во мраке, а стены, сложенные из тех же грубых серых блоков, заставили стеллажами с истлевшими, рассыпающимися в прах свитками, разбитыми глиняными сосудами и ветхой, пришедшей в негодность утварью. Каллан, решив, что сидеть без дела под мокрой одеждой — верный способ заболеть, поднялся и начал осматривать дальний, самый тёмный угол, видимо, в поисках дров или чего-то, что можно было бы сжечь для тепла. Я следила за ним взглядом. Он двигался медленно, стараясь не наступать на осколки зеркал и каких-то колб, но вдруг замер как вкопанный — я видела, как напряглась спина, как рука сама потянулась к эфесу. Инстинктивно я поднялась и тоже подошла ближе.

В самом тёмном углу, почти скрытый грудой старых досок, стоял столб — массивный, чёрный, высотой почти в человеческий рост, вырезанный из цельного куска какого-то неизвестного мне дерева. Но не просто вырезан: он был испещрён резьбой — отвратительными, извивающимися узорами, которые при ближайшем рассмотрении оказались стилизованными фигурами людей и животных, корчащимися в немой агонии. Венчала столб фигура ворона — огромная, неестественно детализированная, вырезанная с пугающим мастерством. Птица сидела, втянув голову в плечи, расправив крылья, и смотрела на нас глазами из двух крупных тускло-красных рубинов. Они не блестели, не переливались — поглощали свет, как два сгустка запёкшейся крови. От столба веяло холодом — не физическим, потому что в подвале по-прежнему стояла духота и тепло, а холодом иного рода, ментальным, проникавшим под кожу и заставлявшим волоски на руках вставать дыбом. Мне сразу сделалось не по себе, тошнота подкатила к горлу.

— Что это? — прошептала я, сама не узнав собственного голоса.

Каллан не ответил. Он стоял, глядя на ворона, и лицо его было бледным, как полотно, а на шее дёргалась жилка. Наконец он медленно, очень медленно наклонился ко мне и прошептал, едва разжимая губы:

— Слышишь?

Я прислушалась, напрягая слух. Сначала — ничего, только шум крови в ушах да потрескивание факела, который Рилет держала у входа. А потом услышала: тихий, на самой грани восприятия, противный, монотонный звон — будто где-то далеко, за толщей камня, звенел колокольчик, но не мелодично, а натужно, болезненно, на одной высокой вибрирующей ноте. Звон бил по вискам, вызывал головную боль и странное сосущее чувство тревоги. И в тот же миг Осколок в моём кармане резко, обжигающе нагрелся.

Я отдёрнула руку, будто ужаленная. Сердце пропустило удар: это был не привычный холод, что ощущался раньше, а жар, как от прикосновения к раскалённому металлу на сильном морозе, — он пульсировал, требовал внимания, предупреждал.

Действуя скорее инстинктивно, чем осознанно, я выхватила Осколок из кармана. Он светился изнутри тусклым тревожным багровым светом, как уголёк в золе. Я поднесла артефакт к глазу и посмотрела сквозь него на столб — и едва не закричала. Монохромный мир показал то, что было скрыто от обычного зрения: от столба, от чёрного дерева с рубиновыми глазами, во все стороны, как корни, как щупальца, расползались чёрные маслянистые нити — тонкие, как дым, как паутина, они клубились в воздухе, извиваясь, словно живые, и тянулись целенаправленно и неотвратимо к нам. К каждой голове. Я видела, как одна такая нить, пульсируя, почти коснулась виска Брута, как другая пыталась присосаться к затылку Рокси, как третья, самая толстая, обвилась вокруг головы Рилет. Одно щупальце тянулось и ко мне — медленно, лениво, как змея, чувствующая тепло жертвы.

— Это ловушка! — выдохнула я, пытаясь перекричать звон в ушах. — Этот столб… он что-то делает! Он влияет на…

Я не договорила: в этот момент Брут взорвался. Только что он сидел, спокойно протирая меч, — и вдруг вскочил на ноги с такой яростью, что массивное лезвие с грохотом полетело на пол. Лицо исказилось гримасой дикой, неконтролируемой злобы: глаза налились кровью, толстая вена вздулась на лбу, как верёвка, а шрамы побелели, сделавшись видны ещё отчётливее. Он бросился на Каллана, сжимая кулаки, похожие на кувалды.

— Что?! — взревел он, хватая рыцаря за грудки и с силой встряхивая, так что голова того мотнулась из стороны в сторону. — Что ты сказал про Рокси?!

Каллан, застигнутый врасплох, попытался разжать его хватку. Лицо, мгновение назад сосредоточенное на столбе, теперь выражало полное, абсолютное недоумение.

— Я ничего не говорил, — произнёс он ледяным, сдерживаемым тоном. — Ты ошибаешься.

— Ошибаюсь?! — взревел Брут, брызгая слюной, и голос его эхом разнёсся по подвалу. — Я слышал! Ты, подлый пёс! Я слышал каждое твоё грязное слово!

С невероятной, нечеловеческой силой он отшвырнул Каллана от себя, и рыцарь, пролетев несколько метров, с грохотом врезался спиной в каменную стену. С потолка посыпалась пыль и каменная крошка — удар вышел такой силы, что у обычного человека переломал бы все кости, но Каллан, хоть и оглушённый, тут же вскочил на ноги. Ледяные глаза сузились, и в них зажёгся тот самый холодный смертоносный огонь, что я уже видела в бою с ползунами.

— Брут! — закричала Рокси, вскакивая со своего места, и голос её прозвучал резко, как команда. — Немедленно прекрати! Он ничего не говорил!

Но Брут не слышал — совершенно. Он находился полностью во власти той ярости, что нашептала тьма, идущая от столба, и не видел, не слышал ничего, кроме собственного гнева. Я хотела броситься к Рилет, чтобы предупредить её, но опоздала: она тоже изменилась. Глаза, обычно такие живые и насмешливые, стали пустыми, одержимыми, и она опустилась на колени перед раскрытым чемоданом Рокси, а в руке вместо факела блеснул нож.

— Рилет, нет! — крикнула я, бросаясь к ней.

Но она меня не замечала. С быстрой, нервной, почти судорожной жадностью она вспарывала кинжалом подкладку дорожного саквояжа Рокси, выбрасывая на пол аккуратно сложенные дорогие вещи. Губы беззвучно шевелились, а лицо искажала гримаса страха и жадности.

— Должны быть деньги! — бормотала она, и голос дрожал. — Должны быть! Где она их прячет?! Я знаю, что у такой, как она, всегда есть заначка! Всегда! Чтобы не жить, как я, в дерьме! Чтобы не пресмыкаться перед каждым ростовщиком!

Мир превратился в хаос. Я металась между ними, не зная, кого хватать, кого останавливать. Тем временем Брут, видя, что Каллан поднялся, издал новый боевой клич — он был не просто зол, он пребывал в боевом бешенстве, в том состоянии, когда человек не чувствует боли и не знает страха.

— Эй, подсос Арториуса! — прорычал он, и голос его был полон презрения. — Твоя баба с глазами сыча смотрит на тебя! Думаешь, она тобой гордится? Думаешь, ты в её глазах герой? Да ты просто сломанный меч в руках этого безумного короля!

Он ударил себя кулаком в грудь, прямо по воображаемому гербу.

— Давай, рыцарь! — взревел он. — Покажи, на что ты способен без своей железки! Покажи, чего стоят ваши хвалёные кодексы! На кулаках! Один на один, как мужчина с мужчиной!

Это был вызов. От такого не отказываются. Я видела, как изменилось лицо Каллана, — дело даже не в оскорблениях, а в том, что тьма нашла лазейку и в его броне. С самого детства его запрограммировали на бой: честь, доблесть, и сейчас эта программа работала против него. Не колеблясь ни секунды, Каллан резким, почти презрительным движением отстегнул перевязь и отбросил меч в сторону — клинок, всё ещё в ножнах, с металлическим лязгом ударился о каменный пол и замер у подножия проклятого столба.

А затем они сошлись. Это была не драка — бойня. Два воина, каждый из которых являлся смертельным оружием, бросились друг на друга с голыми руками. Брут, сильнее и массивнее, бил как из пушки: первый же хук Каллан попытался блокировать, но сила оказалась такова, что его отшвырнуло в сторону, разбив губу в кровь. Однако рыцарь был быстрее и техничнее — ушёл в сторону, и ответный удар, короткий, резкий, без замаха, впечатался Бруту аккурат в челюсть. Голова гиганта мотнулась, и я услышала хруст, но не могла понять, хрустнула ли челюсть Брута или пальцы Каллана.