— Держи её! — крикнула я, понимая всю глупость этого совета.

Рилет бросила на меня яростный взгляд, полный бессильной злобы, но ответить не успела: по лицу, по рукам, по капюшону плаща забарабанили первые капли. Не просто капли — ледяные, острые, как мелкая дробь, гвозди небесные. Они били с такой силой, что кожа мгновенно занемела и покраснела, а через секунду одиночные удары превратились в сплошную ревущую стену — ливень обрушился на ущелье, как водопад.

Это не походило на обычный дождь — скорее на физическое давление. Воздух исчез, уступив место ледяной колючей воде, забивавшей ноздри и рот; видимость упала до нескольких шагов, и мир превратился в хаос из серых размытых теней и оглушительного шума. Грохот воды, бьющей по камням, вой ветра в скальных расщелинах, раскаты грома, прокатывающиеся по ущелью, как камнепад, — всё слилось в единую чудовищную какофонию, давившую на барабанные перепонки и проникавшую в самую душу.

Я физически ощущала давление стихии — будто само небо ополчилось на нас, решив раздавить, смыть с лица земли, как надоедливых насекомых. Паника, до этого тлевшая внутри, начала разгораться ярким слепящим пламенем. Холод пробирал до костей, зубы выбивали дробь, и в этом мраке и грохоте я почувствовала себя бесконечно маленькой, уязвимой.

— Сюда! — рёв Каллана перекрыл шум ливня.

Он стоял в нескольких шагах впереди, вскинув руку и указывая куда-то вправо, в сплошную серую пелену. Я не видела, куда именно, — только успела заметить, как Рилет, не тратя времени на слова, резко дёрнула повод и, понукая насмерть перепуганную лошадь, бросилась в указанном направлении, прямиком в стену из спутанных мокрых кустов, что росла у подножия скалы.

Я побежала следом. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины; ноги скользили по раскисшей, превратившейся в жидкое месиво земле. Один неверный шаг — и я поскользнулась на мокром корне, взмахнув руками.

Падения не случилось. Железная хватка сомкнулась на предплечье, и Каллан поймал меня в последний момент, рывком поставив на ноги. Его пальцы даже сквозь мокрую перчатку обжигали силой и каким-то отчаянным, злым теплом. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга: я видела капли дождя, стекающие по жёстким скулам, по тонкому шраму на губе, по плотно сжатой линии рта, а в ледяных глазах, в самой их глубине, полыхнул не гнев, не раздражение, а что-то иное — дикая, сосредоточенная решимость, смешанная с… тревогой? За меня?

Он не сказал ни слова — просто потянул за собой, заставляя бежать дальше, и я, спотыкаясь, побежала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле уже не от страха перед грозой, а от этого короткого, почти грубого прикосновения.

Мы продирались сквозь мокрый лес, ломая кусты, даже не пытаясь найти тропу, потому что никакой тропы здесь не было. Сколько минуло — десять минут, двадцать? Казалось, одежда на мне полностью состоит из воды… Наконец Рилет, ушедшая вперёд, издала торжествующий, срывающийся крик:

— Сюда! Вижу просвет! Стены! Каменные стены!

Я подняла голову, отплёвываясь от воды. Впереди, за пеленой ливня, действительно угадывались очертания чего-то массивного, рукотворного, непохожего на скальную породу, — высокие стены, сложенные из огромных, грубо отёсанных серых блоков, густо поросших мхом. Они казались частью скалы, почти сливались с ней, но геометрия оставалась слишком правильной.

Мы вырвались из леса на открытое пространство. Это был храм — вернее, то, что от него осталось: огромное прямоугольное помещение, лишённое крыши, где тяжёлое свинцовое небо служило теперь единственным куполом, а дождь беспрепятственно низвергался внутрь, заливая каменный пол, по которому мы бежали, как по руслу мелкой реки.

Гул стоял неописуемый: капли, падая с высоты в пустой каменный колодец, создавали оглушительный, многократно усиленный эхом шум, похожий на рёв водопада. Мох на стенах дрожал и колыхался под потоками воды, а в центре, там, где когда-то, должно быть, находился алтарь, зиял огромный неровный провал, заполненный чернотой, — словно отсюда вырвали само сердце этого места.

Рилет, не теряя ни секунды, уже затаскивала упирающуюся, всхрапывающую Гнидку под единственный уцелевший фрагмент крыши в дальнем конце храма — массивный, потрескавшийся свод нависал над заваленным углом, создавая подобие сухого островка в царстве воды. Мы с Калланом бросились следом.

Оказавшись под защитой старого камня, я прислонилась спиной к холодной, но сухой стене и тяжело дышала. С одежды ручьями стекала вода, сердце колотилось как бешеное. Вокруг стоял полумрак, рассеиваемый лишь вспышками молний, которые на мгновение заливали руины мертвенно-белым, резким светом, выхватывая из темноты то остатки разбитых колонн, то груды камня, то наши измученные, мокрые лица.

Каллан стряхнул воду с плаща резким, злым движением. Он стоял вполоборота, вглядываясь в центральный проход, где дождь хлестал с неослабевающей силой, и в свете очередной молнии его профиль, острый и застывший, казался вырезанным из того же серого камня, что и эти стены.

— Это храм Культа Ведьм, — произнёс глухо, почти нехотя.

Слова упали в пространство, как камни в глубокую воду.

— Они здесь прятались, — продолжил он, не оборачиваясь. — Поклонялись какой-то древней женской сущности. Помогали крестьянам с заговорами на урожай, лечили скотину. Легенды говорят, могли дождь вызвать или отогнать град, ну и прочие заклятья… бытовые.

Он замолчал, и в наступившей паузе гром прогремел особенно близко — так, что стены, казалось, содрогнулись до самого основания. Рилет, до того молча успокаивавшая лошадь, резко выпрямилась. Мокрые волосы облепили лицо, делая его острым и злым, как у хищной птицы, а глаза в полумраке горели нехорошим огнём.

— Знахарки, — её голос прозвучал как удар хлыста. — Это были знахарки. Не «ведьмы»!

Она буквально выплюнула это слово в спину Каллана, и я вздрогнула от неожиданной ярости.

— Прекрати называть их этим словом! Слышишь? Ты вообще понимаешь разницу? Они же просто…

Каллан медленно обернулся. Лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как напряглась челюсть, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край плаща.

— Я, может, и не местная, — Рилет шагнула вперёд, и каждое слово выбивало искры, как молот по наковальне, — но прекрасно знаю, что за политику проводило ваше королевство. Я читала старые записи. Говорила с теми, кто выжил. Это были просто женщины, которые знали, какую траву приложить к ране, чтобы не случилось заражения, и какое заклятье сказать, чтобы корова отелилась. Они не приносили жертв и не заключали сделок с демонами — они просто колдовали, как кто угодно в любой «цивилизованной» стране!

Она ударила кулаком по стене — звук получился глухой, смазанный, но отчаянный.

— Ваш король объявил их вне закона только потому, что они не вписывались в его новый «порядок»!

Каллан молчал. Гром грохотал где-то вдалеке, но тишина между ними стояла оглушительнее. Я видела, как на его скулах заходили желваки. Он не спорил, не оправдывался — просто стоял и принимал эти удары, и от этого молчания Рилет становилось только горше.

Я шагнула вперёд и встала между ними, просто физически разорвав зрительный контакт. Воздух вибрировал от враждебности, и кожей чувствовалось, что ещё слово — и прорвётся то, чего уже не склеить.

— Рилет, — тихо, но твёрдо сказала я, — подожди.

Она перевела взгляд на меня, всё ещё полный праведного гнева, но промолчала. Затем я повернулась к Каллану.

— Продолжай, — попросила, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Что случилось с ними потом? С храмом?

Он посмотрел на меня, и в глазах на мгновение мелькнула благодарность — или что-то, очень на неё похожее, — а затем лицо вновь затянула ледяная маска.

— Случилось то, что случается со всем, что неугодно короне, — сухо закончил он. — Годы спустя, после коронации Арториуса и подавления последних мятежей, сюда пришли стражники. Всех, кто был в храме, убили. Алтарь разрушили, крышу сожгли. Таких мест по всей Авалории десятки — мёртвые памятники проигранной войне, которую никто не объявлял, но все проиграли.