— Хорошо, — голос снова стал монотонным, механическим. — Теперь проверим показания. Это не больно. Просто... необычно.

Он поднялся, подошёл к полке с артефактами и взял небольшой кристалл, размером с куриное яйцо, с тусклым мерцающим изнутри светом, похожим на уголёк в золе. Протянул руку; я, затаив дыхание, позволила взять себя за запястье.

Кристалл оказался холодным. Не ледяным, как Осколок, а именно холодным — неприятная пронизывающая холодность пробирала до костей и заставляла зубы стучать. Чиновник приложил его к внутренней стороне руки, туда, где тонкая кожа просвечивала голубыми нитями вен, и замер.

Я смотрела на кристалл. Внутри, под слоями усталости и страха, разливалась паника. Что он покажет? Что во мне нет магии? Что я пустая? Чужая? Или, наоборот, есть нечто, чего быть не должно?

Кристалл мерцал. Сначала слабо, едва заметно, потом ярче, потом снова затихал — словно не мог решить, как реагировать. Чиновник хмурился, переводил взгляд с показаний на меня и обратно; пальцы, сжимавшие артефакт, побелели.

— Странно, — сказал наконец; в голосе послышалось то самое недоумение, которое я уже слышала от писца у ворот. — Очень странно. У вас нет магического дара. Совсем. Ни следа. Ни искры.

Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Внутри, в самой глубине, шевельнулся ледяной червячок страха, преследовавший с тех пор, как я попала в этот мир.

«Неужели повторится? — мелькнуло в голове, и перед глазами встала картина: зал суда в Лунной Империи, обвинения в колдовстве, Валуа с холодной насмешливой улыбкой, толпа, жаждущая крови. — Неужели всё начнётся заново? Только теперь будут судить не за то, что ведьма, а за то, что пустая?»

— У каждого человека в Авалории есть магический дар, — чиновник говорил медленно, будто объяснял прописную истину ребёнку. — Даже у тех, кто никогда не колдовал. Даже у крестьян, умеющих только сеять и пахать. Даже у детей, ещё не научившихся говорить. Магия — не умение. Это часть нас. Как кровь, дыхание, биение сердца. И... наш мир в принципе так устроен. Не только Авалория.

Он поднял голову. В бледных, почти прозрачных глазах мелькнуло не подозрение — удивление. Чистое, незамутнённое удивление человека, столкнувшегося с тем, что не вписывается в картину мира.

— А у вас — нет. Ничего. Ни следа. Ни даже рудиментарного отпечатка души, который есть у каждого родившегося на этой земле. Вы словно... пустота. Как будто вас вообще не существует.

Чиновник замолчал. В наступившей тишине я слышала, как бьётся сердце — гулко, часто, отдаваясь в висках, горле, кончиках пальцев. Мы смотрели друг на друга, и между нами, как лезвие ножа, висело напряжение.

— Откуда вы на самом деле, Алиса Морриган? — тихо спросил он; в голосе, в том, как произнёс моё имя, послышалось нечто большее, чем просто вопрос. — И что вы такое?

Я молчала. Не потому, что не хотела отвечать — потому, что не знала, что сказать. Правду? Что я из другого мира? Что меня переместили сюда против воли? Что Дамиэн, принц Лунной Империи, сначала заставил полюбить себя, а потом пытался убить?

Чиновник ждал. Пальцы, всё ещё сжимавшие кристалл, расслабились; он положил артефакт на стол рядом с пергаментами. Потом, не торопясь, достал из внутреннего кармана мантии небольшой кожаный, потёртый блокнот с застёжкой из слоновой кости и открыл его.

— Могу провести дополнительное расследование, — голос зазвучал с той методичной, почти скучающей интонацией, которую я слышала у писцов. — Запросить данные из других провинций, связаться с портовыми чиновниками, проверить корабельные журналы. Но это займёт время. А время, — он сделал паузу; в уголках губ мелькнула едва заметная кривая усмешка, — ресурс, которого у меня нет. Сегодня через ворота пройдёт больше тысячи человек. Завтра — ещё больше. Послезавтра начнётся Турнир, и поток станет неконтролируемым.

Чиновник захлопнул блокнот и убрал обратно в карман.

— Поэтому задам один вопрос, Алиса Морриган, и потребую честного ответа. Вы представляете угрозу для королевства, короля, порядка, который мы здесь поддерживаем?

Я смотрела на него. Внутри, под слоями усталости и страха, разливалось странное, почти спокойное понимание. Он не верил мне. Но он не хотел знать правду. Ему нужна была формальность, позволяющая закрыть дело и двигаться дальше. Истина — слишком тяжёлое бремя для человека, привыкшего работать с бумагами.

— Нет, — ответила я; голос, хоть и дрожал, звучал твёрже, чем ожидала. — Не представляю угрозы. Просто хочу посмотреть на Турнир. Как и тысячи других.

Чиновник кивнул. В бледных, почти прозрачных глазах мелькнуло что-то — усталость или облегчение. Он не поверил мне, но принял ответ, потому что так было проще, чем копать глубже.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Ваши спутники, наверное, уже заждались. Распоряжусь, чтобы вас вывели.

Он уже взялся за ручку двери, когда я, повинуясь внезапному импульсу, нащупала в кармане Осколок и сжала его в кулаке. Не поднося артефакт к глазам, нет — просто сжимая, чувствуя, как холодный камень пульсирует в ладони в такт сердцу.

И я увидела. Не чётко, не ярко, как прежде, когда подносила Осколок к глазу и смотрела сквозь него, как в подзорную трубу. Теперь всё иначе — размыто, на грани восприятия, как сон, который помнишь не образами, а ощущениями. Но я увидела. Все пергаменты на столе — списки, бланки, вопросы, ответы, пометки — были буквально пронизаны тончайшими серебристыми нитями. Такими же, как в артефактах проверки у ворот. Такими же, как та нить, что тянулась от разбитого идола ворона в храме ведьм.

Нити пульсировали, переливались, тянулись от каждого листа куда-то вверх, в стены, в потолок, и исчезали там, во тьме, теряясь в невидимой сети, опутывавшей, казалось, весь город. Информация стекалась. Каждое слово, каждая пометка чиновника, каждое движение пера — всё передавалось кому-то, кто сидел в тени и ждал.

«Бюрократическая машина Авалории, — мысль была ледяной, как дыхание могилы. — Не просто бумажная волокита. Единая магическая сеть, отслеживающая каждого. Каждое слово, шаг, ложь. И тот, кто стоит за ней, уже знает, кто мы такие. Или, по крайней мере, знает, что мы здесь».

Чиновник открыл дверь. Я шагнула к выходу, когда в коридоре послышались шаги — не тяжёлые, солдатские, а лёгкие, почти неслышные. Кто-то шёл быстро, уверенно, не спрашивая разрешения; этот кто-то, судя по тому, как вытянулся чиновник, как побледнело его лицо, занимал положение гораздо выше.

Дверь распахнулась, и в комнату вошёл человек — резко, будто спешил спасти меня от лишних расспросов.

Я не могла определить возраст. Узкое острое лицо с глубокими морщинами вокруг рта и глаз могло принадлежать и сорокалетнему мужчине, и шестидесятилетнему старику. Седые, почти белые волосы коротко стрижены и аккуратно зачёсаны назад. Тёмно-серые, почти чёрные глаза смотрели с тем холодным расчётливым интересом, который я уже видела у Нилрема, — только этот интерес был не безумным, а спокойным, уверенным, почти ленивым.

На нём — красная мантия с золотым шитьём по вороту и рукавам. На груди, на толстой золотой цепи, висели очки в тонкой изящной оправе с круглыми слегка затемнёнными линзами. В руке — чёрная лакированная трость с набалдашником из слоновой кости в форме совы.

Он вошёл и остановился, глядя на меня. Не на чиновника, не на стол с пергаментами, не на артефакты — на меня. В этом долгом неподвижном взгляде было нечто, отчего внутри, под слоями усталости и страха, шевельнулось знакомое ледяное чувство. Он знал. Не всё, может быть, но достаточно, чтобы смотреть так спокойно, почти равнодушно, как на вещь, которую уже оценили и решили, стоит ли она внимания.

— Документы, — голос тихий, вкрадчивый, почти ласковый.

Чиновник без вопросов протянул пергаменты с моими показаниями. Человек в красной мантии взял их, пробежал глазами — быстро, но внимательно, — и вернул обратно. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Ни тени удивления, ни интереса. Только спокойствие, уверенность человека, привыкшего принимать решения, не советуясь с теми, кто ниже.