— Нет, — голос Рилет прозвучал резко, как удар хлыста; она схватила Каллана за локоть, удерживая на месте. — Не усугубляй. Ей ничего не сделают. Просто проверят и отпустят. Не будут же голову рубить.

Говорила тихо, почти шёпотом, но в голосе, в том, как пальцы впились в рукав плаща, чувствовалась сталь, которую я слышала только в минуты настоящей опасности. Рилет не была уверена — блефовала. Но знала: если рыцарь сорвётся, мы все трое не выйдем с этой улицы живыми. Или выйдем, но уже не теми, кем вошли.

Каллан замер. Ледяные глаза, обычно такие непроницаемые, полыхнули чем-то тёмным, почти звериным. Но он не двинулся. Только смотрел на меня — долго, тяжело. В этом взгляде я прочитала то, что не нуждалось в словах: «Я рядом. Если что — приду. Не бойся».

Я кивнула, заставляя себя улыбнуться — криво, натянуто, но достаточно, чтобы он понял: я справлюсь. Должна справиться. Другого выхода нет.

Чиновник, не дожидаясь, пока я наберусь смелости, развернулся и зашагал прочь — быстрым деловым шагом, не оглядываясь, будто моё присутствие было лишь досадной помехой, которую следовало устранить как можно скорее. Стражники двинулись следом; я, повинуясь не столько приказу, сколько инстинкту, пошла за ними, чувствуя, как спину сверлят взгляды Рилет и Каллана.

Повернули обратно к крепостной стене, прошли через лабиринт временных перегородок — оттуда виднелись столы с писцами, всё так же скрипевшими перьями, очереди, всё так же медленно ползшие вперёд, солдаты, смотревшие сквозь толпу пустыми одинаковыми глазами. Потом свернули в узкий коридор, вырубленный прямо в толще крепостной стены; мир снаружи исчез — вместе с шумом, гомоном, запахами.

Здесь, внутри, было тихо. Слишком тихо. Тишина давила на уши, заставляла сердце биться быстрее, а мысли путаться в липкую тошнотворную паутину страха. Коридор, освещённый редкими факелами в железных кольцах на стенах, тянулся вперёд; каждый шаг отдавался глухим многократно усиленным эхом, которое, казалось, возвращалось из преисподней.

Стражники шли по бокам — один слева, один справа. Я чувствовала их присутствие как физическое давление. Они не касались меня, не говорили ни слова, но в молчании, в размеренных тяжёлых шагах было нечто пугающее, почти гипнотическое. Они были частью стены, системы, того самого механизма, перемалывавшего тысячи людей, не замечая их лиц.

Чиновник остановился перед дверью — массивной, деревянной, обитой железом, с тяжёлым кольцом вместо ручки. Отворил, жестом приглашая войти. Я шагнула внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Комната оказалась небольшой — шагов пять в длину и три в ширину, — без окон, с голыми каменными стенами, давившими на плечи и заставлявшими дышать чаще, мельче, поверхностно. Посередине стоял массивный дубовый стол с потёртой столешницей, на которой виднелись пятна от чернил и, кажется, от крови. Вокруг — несколько стульев, таких же массивных, неудобных, с высокими спинками и подлокотниками в форме львиных голов. На полке у стены лежали артефакты: кристаллы разного размера, металлические пластины, покрытые рунами, и странное устройство, похожее на песочные часы, только вместо песка внутри переливалась серебристая жидкость, пульсировавшая в такт неведомому ритму.

Атмосфера казалась неприятной, но не угрожающей — пока. Здесь не было пыточных инструментов, кровавых пятен на полу, того липкого тошнотворного запаха страха, которым пропитался Капитул в Карн-Думе. Но чувствовалось нечто другое — холодное, безличное, механическое. Комната создана не для жестокости, а для эффективности: обрабатывать людей, как документы, бумаги, цифры в отчёте.

Чиновник прошёл к столу, сел и жестом указал на стул напротив. Стражники остались снаружи; дверь закрылась, щёлкнул замок. Внутри, под слоями усталости и страха, шевельнулся ледяной червячок паники.

«Спокойно, — сказала я себе, садясь на скрипучий неудобный стул. — Это не Капитул. Просто проверка. Всё будет хорошо».

Я смотрела на чиновника, стараясь, чтобы лицо не выдавало того, что творилось внутри.

Чиновник оказался мужчиной лет сорока с лицом, видевшим слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы радоваться. Бледное, измождённое, с глубокими морщинами вокруг глаз и тонкими бескровными губами, сложенными в линию вечной ничем не прикрытой усталости. Русые волосы с обильной сединой на висках зачёсаны назад и скреплены кожаным шнурком. Серые, почти прозрачные глаза смотрели с тем гипнотическим спокойствием, которое бывает у людей, привыкших допрашивать и не привыкших верить ответам.

На нём — комзол из серой ткани, как одежда у всех чиновников, но из плотной дорогой ткани, с аккуратными стежками и серебряной застёжкой на вороте в виде раскрытой книги. На груди, на тонкой цепочке, висели очки в изящной оправе с круглыми линзами, увеличивавшими и без того большие немигающие глаза.

Он смотрел долго, очень долго; в этом неподвижном изучающем взгляде было нечто, отчего захотелось вжаться в стул, стать маленькой, незаметной, раствориться в воздухе. Но я выдержала. Заставила себя смотреть в ответ, не отводя глаз, не опуская головы. Страх — плохой советчик. Если покажешь слабость, сожрут. Не эти стены, не этот чиновник, а сама система, ждущая лишь одного: чтобы ты споткнулся.

— Алиса Морриган, — он произнёс имя медленно, по слогам, будто пробуя на вкус. — С Южных островов, как я понимаю. Спутница сказала, что вы недавно прибыли в Авалорию. Откуда именно, если не секрет?

— С Южных островов, да, — голос старался звучать ровно, без дрожи, сжимавшей горло. — Маленькая деревня на побережье. Вряд ли слышали. Называется Умоджа.

Чиновник кивнул, не выражая ни удивления, ни интереса. Длинные тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями забегали по столу, перебирая пергаменты. Каждый жест выверен, точен, почти механистичен — как у человека, делавшего одно и то же тысячи раз и уже не нуждавшегося в том, чтобы думать.

— Родители?

— Умерли, — это было почти правдой. Разве то, что осталось в Санкт-Петербурге, сейчас было для меня реальностью? Сном. — Когда я была маленькой. Меня воспитывала бабушка.

— Тоже умерла?

— Да. Несколько лет назад.

Чиновник снова кивнул, делая пометку на пергаменте. Перо скрипело, оставляя тонкие изящные линии; монотонный назойливый звук действовал на нервы, заставлял сжимать кулаки под столом, чтобы не выдать волнения.

— Образование? — спросил он, не поднимая головы. — Где обучались? Кто был наставником?

Я замерла. Этот вопрос опаснее предыдущих. На Южных островах, по легенде Рилет, не было школ и университетов — дети учились у старших ремеслу, грамоте, счёту. Если скажу, что не училась нигде, вызову подозрения: слишком хорошо говорю на местном наречии для деревенской девушки, не знавшей наставников.

— Бабушка учила, — осторожно ответила я. — Она была образованной женщиной. До переезда на острова её муж жил на материке, работал в какой-то канцелярии. Она говорила: знание — единственное, что не отнимут.

Чиновник поднял голову. В бледных, почти прозрачных глазах мелькнуло нечто — не интерес, скорее профессиональное любопытство.

— Ваш дедушка работал в канцелярии? — в голосе, обычно равнодушном, прозвучала едва уловимая заинтересованность. — В какой именно? Могу проверить.

Я похолодела. Ловушка, и я почти попалась. В Авалории существовала бюрократия — я успела понять это по бесконечным спискам, писцам, пергаментам на столах. Если назову вымышленное имя или место, чиновник проверит. Легенда рухнет, как карточный домик.

— Не помню, — голос старался звучать печально, но не виновато. — Была слишком маленькой, когда бабушка рассказывала о деде. После её смерти... старалась не вспоминать. Слишком больно.

Чиновник помолчал, потом кивнул — едва заметно, почти неуловимо. В этом кивке я прочитала облегчение. Он не поверил мне, нет. Но принял версию, потому что она была удобной, не требовала дополнительных проверок, а у него оставались сотни людей для допроса сегодня.