Наконец Рилет остановилась перед небольшим двухэтажным домом, прижавшимся к стене соседнего здания, как испуганный зверь. Дом был старым: стены из тёмного выветрившегося камня, крыша, покрытая мхом и лишайником, окна, затянутые паутиной пыли. Но самое странное: дом явно разделён на две половины. Когда-то, наверное, в нём жили два разных человека или одна семья, потом разделившаяся.

Правая половина выглядела почти жилой: окна целы, из трубы вьётся тонкая струйка дыма, дверь массивная, дубовая, обитая железом, закрыта на тяжёлый засов. Левая, напротив, заброшена: окна заколочены досками, крыша местами провалилась, но поверх брошен дощатый настил. Двор перед этой частью зарос бурьяном — высоким, жёстким, с колючками и бледными чахлыми цветами.

Я смотрела на дом и не понимала, зачем Рилет привела нас сюда. В гостинице было бы удобнее, безопаснее, понятнее. Но спутница уже подошла к правой половине и постучала — три коротких удара, потом два длинных, потом снова коротких. Код?

Мы ждали долго. Так долго, что я начала думать: в доме никого нет. Потом за дверью послышались шаги — медленные, шаркающие, с паузами, будто идущий останавливался, прислушивался, решал, стоит ли открывать.

Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в щели показалось лицо. Оно было старым — очень старым, таким, что трудно определить возраст. Глубокие, как трещины на высохшей земле, морщины покрывали всё лицо, превращая его в маску, под которой, казалось, ничего не осталось — только кости и память. Выцветшие, почти белые глаза с мутной пеленой катаракты щурились, пытаясь разглядеть гостей. Тонкие бледные губы дрожали; скрюченные артритом руки с распухшими узловатыми суставами цеплялись за дверь.

Старуха смотрела долго, очень долго. Переводила взгляд с Рилет на меня, с меня на Каллана, с Каллана снова на Рилет. Морщины на лбу собирались в глубокие складки; я видела, как она силится вспомнить, узнать, понять.

Потом Рилет заговорила.

— Здравствуй, бабушка Дора, — тихо сказала она; в голосе, обычно резком и насмешливом, сейчас звучала мягкость, почти нежность. — Я вернулась.

Старуха замерла. Мутные выцветшие глаза вдруг расширились; в глубине, за пеленой катаракты, мелькнуло нечто — узнавание, недоверие, страх.

— Рилет? — голос скрипучий, как несмазанная дверь, дрожал. — Рилет, девчуля ты наша?..

Она замолчала. Пауза затянулась — долгая, тяжёлая, полная того, что нельзя выразить словами. Потом старуха покачала головой; в этом медленном, почти механическом жесте было столько боли, что сердце защемило.

— А я думала, ты давно померла, — голос, скрипучий, дрожащий, вдруг стал сухим, почти равнодушным. — Столько лет ни слуху ни духу. Уж и молиться перестала.

Рилет усмехнулась — криво, невесело, но в глазах блеснули слёзы.

— Я тоже так думала, — сказала она. — Но, как видишь, пока жива.

Старуха помолчала. Потом, кряхтя и охая, сдвинула засов и распахнула дверь.

— Заходите, — голос, несмотря на сухость, прозвучал почти как приглашение. — Нечего на пороге стоять. Люди увидят, вопросы начнут задавать. А мне лишние разговоры ни к чему.

Мы вошли — дом оказался с проходной аркой, ведущей в небольшое, но ухоженное пространство: кусты сирени, скамейка, даже маленький фонтан — правда, не работающий, заваленный прошлогодними листьями. В отличие от заброшенной половины с внешним садом, внутренний двор жил: ни пыли, ни грязи, ни запустения. Кто-то заботился о нём, несмотря на возраст и, наверное, болезни.

Старуха шла впереди, шаркая стоптанными тапками по каменным плитам, и ворчала себе под нос:

— Столько лет, столько лет... Я уж решила, что тебя где-нибудь на материке прирезали. Или в тюрьме сгноили. Или...

— Или что? — в голосе Рилет послышалась та самая насмешливая нотка.

— Или ты нашла себе богатого мужа и забыла это место как страшный сон, — старуха не обернулась. — Но нет, ты не из таких. Скорее умрёшь, чем забудешь.

Она остановилась у скамейки, опустилась на неё, тяжело дыша, и посмотрела на Рилет снизу вверх — выцветшими мутными глазами, в которых, несмотря на катаракту, всё ещё теплился огонь.

— Силерус исправно платил, — вдруг сказала она; слова повисли в воздухе, как удар хлыста.

Я переглянулась с Калланом. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало недоумение. Он тоже не понимал, о чём речь.

— Что значит — платил? — голос Рилет дрогнул.

— А то и значит, — старуха усмехнулась, обнажив беззубые дёсны. — Каждый месяц, как по расписанию, приходил его человек и приносил деньги. На налоги, содержание, ремонт. Сказал: «Хозяйка вернётся, пусть дом ждёт». Я думала, спятил. Столько лет — и всё ждал. А он, видно, знал что-то, чего мы не знали.

Старуха замолчала, глядя на Рилет. В этом тяжёлом испытующем взгляде было нечто, отчего сердце сжалось.

— Твоя половина, — продолжала старуха, — оплачена на десять лет вперёд. Всё, что могло сломаться, починили. Крыша не очень, но держится; стены укрепили, трубу прочистили. Сказал: «Ничего не продавать, ничего не трогать. Даже если не вернётся. Особенно если не вернётся».

Рилет молчала. Пальцы, сжимавшие край плаща, побелели; нижняя губа дрожала; в глазах, обычно таких насмешливых, появилось нечто, чему я не могла найти названия. Боль? Благодарность? Осознание того, что человек, которого она считала врагом, все эти годы хранил её дом, ждал возвращения, не требуя ничего взамен?

— Я не знала, — тихо сказала она. — Он никогда не говорил.

— А зачем говорить? — старуха пожала плечами — устало, почти безразлично. — Он такой. Делает, что должно. И молчит. Я за пятьдесят лет поняла: слова — это не про Силеруса. Ещё мальчишкой странноватый был. Но смотри-ка, поднялся, не последний человек теперь.

Старуха покряхтела, поднялась со скамейки, достала из кармана передника огромную тяжёлую связку с десятками железных и медных ключей и начала перебирать, бормоча себе под нос:

— Где же он?.. А, вот.

Она протянула Рилет самый большой ключ — чёрный, кованый, с замысловатой бородкой на конце.

— Держи. Твоё добро внутри. Никто не входил, кроме меня, раз в месяц — проветрить, пыль протереть. Всё, как при тебе, осталось.

Рилет взяла ключ. Пальцы дрожали — я видела, хотя она старалась скрыть. Смотрела на ключ, потом на дверь заброшенной половины, потом снова на ключ; в глазах, обычно таких циничных, появилась та самая беззащитность, которую я видела лишь раз — ночью на корабле, когда она рассказала, что у неё нет дома.

— Спасибо, бабка, — тихо сказала она. — Я... не знаю, что сказать.

— А ничего и не говори, — старуха махнула рукой, отворачиваясь. — Иди уже. Вещи разбери. А я пойду, чай поставлю. Вечером зайдёшь, расскажешь, где пропадала столько лет.

Она зашаркала к своей двери, не оглядываясь, и через мгновение скрылась в темноте, оставив нас одних во внутреннем дворе — трёх путников перед дверью, за которой ждало прошлое Рилет.

Рилет шагнула к двери. Ключ вошёл в замок с мягким, почти неслышным щелчком — замок был смазан, ухожен, готов к приходу хозяйки. Она повернула его, и дверь, скрипнув, отворилась, выпуская наружу запах пыли, старого дерева и чего-то неуловимого, почти забытого, что, наверное, называлось домом.

Мы вошли. Внутри было темно. Рилет достала из кармана жилетки кресало, зажгла старую лампу на полке у входа; тусклый маслянистый свет разлился по комнате, выхватывая из темноты очертания мебели, стен, потолка.

Я огляделась. В груди, под слоями усталости и страха, разлилось странное, почти щемящее чувство.

Это был дом. Настоящий, в котором когда-то жили, дышали, любили, ссорились, мирились, ждали. Всё осталось почти как было — под толстым слоем пыли, под чехлами, паутиной времени, — но живое, настоящее, нетронутое. Мебель, старая, массивная, из тёмного дерева, стояла на своих местах. Стол, окружённый стульями с высокими спинками, накрыт скатертью, вышитой затейливыми узорами, когда-то яркими, а теперь поблекшими до бледных теней. На стене — акварели с цветами и птицами в простых деревянных рамках. На подоконнике — горшки с засохшими растениями: их поливали? Или они выжили сами, цепляясь за жизнь?