Я вспомнила свои места преступлений. Те квартиры, куда вызывали по долгу службы. Запах — тяжёлый, сладковатый, неистребимый, въевшийся в стены навсегда. Кровь на паркете, засохшая, чёрная. Мебель, перевёрнутая в хаосе борьбы. Вещи убитых — обычные, человеческие: чашка с недопитым чаем, раскрытая книга, фотография на комоде. Они кричали о том, что здесь жил человек, дышал, любил, надеялся. А потом пришёл кто-то и перечеркнул всё одним движением ножа.

Какая, в сущности, разница? Бандит с заточкой в подворотне или рыцарь в сияющих доспехах, выполняющий приказ Капитула? Жертва умирает одинаково. Кровь у неё такая же красная. Боль такая же настоящая. И пустота, что остаётся после, — такая же абсолютная.

Меняется только декорация. И способ убийства. И название: там — преступление, здесь — «выполнение задачи», «зачистка территории», «акт правосудия». Суть неизменна. Человеческая жестокость универсальна. Не зависит от мира, эпохи, социального строя. Она просто есть. И всегда будет.

Мысль — страшная и безнадёжная — должна была раздавить, лишить последних сил. Но вместо этого странно отрезвила. Вернула из липкого болота воспоминаний в настоящее. Заставила посмотреть вокруг.

Мы спустились. Каменные джунгли нижнего города обступили со всех сторон — обшарпанные дома, слепые окна с грязными занавесками, узкие улочки, где сновали тени. Запах бедности и страха висел плотной пеленой, смешиваясь с вонью отхожих мест и дешёвой еды.

Я шла за Калланом и вдруг поймала себя на мысли, что это кажется единственно правильным. Я, криминалист из другого мира, привыкший полагаться только на себя, иду за рыцарем с демоном в груди. За человеком, что убивает по приказу и носит в себе древнюю, страдающую сущность. За тем, кто сперва сорвался и напал, а потом признался, что я ему... нравлюсь.

Безумие. Полное, абсолютное безумие. Но в нём крылась своя жестокая логика. В мире, где всё вверх дном, единственный способ выжить — принять перевёрнутую реальность и плыть по течению, цепляясь за тех, кто рядом.

Я настолько погрузилась в мысли, что перестала следить за дорогой. Взгляд прикован к спине Каллана, к мерному покачиванию плаща. Ноги переставляли себя сами. Доверилась полностью, безоговорочно, как слепой щенок поводырю. Странное, почти приятное чувство — не думать, не выбирать, не отвечать за маршрут. Просто идти.

Поэтому, когда он резко остановился, я не успела среагировать.

Врезалась лицом в спину. Точнее, в плащ, накинутый поверх доспехов. Грубая, плотная ткань, пропитанная запахами дороги, пота, металла и ещё чем-то горьким, неуловимым, хлестнула по лицу. Запуталась в складках, на мгновение ослепнув, почувствовав под пальцами прохладу стали, скрытую под тканью.

— Ох... — выдохнула, отшатываясь. — Прости, я не...

Каллан обернулся. Медленно, с той же ледяной неторопливостью, что стала его второй натурой. Смотрел сверху вниз, и в глазах не нашлось ни злости, ни раздражения, ни даже удивления. Только привычная, вымороженная пустота, в которой я уже научилась различать оттенки. Сейчас там читалась усталость. И, кажется, лёгкое, едва заметное недоумение.

— Алиса, — ровно, деловито, без эмоций. — Ещё раз: где вы должны встретиться с сестрой?

Вопрос выдернул из оцепенения окончательно. Моргнула, прогоняя остатки мыслей, сосредоточилась. Рилет говорила что-то...

— После встречи с Силерусом, — начала я, но голос сорвался, пришлось откашляться: горло саднило от пыли. — С её знакомым. Сказала ждать у фонтана. На главной площади. Помнишь?

Посмотрела на Каллана, пытаясь угадать реакцию. Рассказывать ли о долге Рилет? О Силерусе, тёмной личности из подполья Карн-Дума? Решила — не стоит. Это её территория, её игра. Моё дело — просто быть там, где сказано, и делать, что велят.

Каллан не стал задавать вопросов. Коротко кивнул, одно резкое движение подбородка.

— Понял.

Развернулся и продолжил путь. Выдохнула, чувствуя одновременно облегчение и тревогу. Его сдержанность, привычка не лезть в чужие дела была удобна. Но и пугала. Потому что я не знала, о чём молчит. Не знала, что думает. Не знала, что планирует. Закрытая книга, на обложке которой значилось только одно слово: «Опасно».

Мы пошли дальше, и теперь я уже не витала в облаках, а смотрела по сторонам, отмечая, как меняется окружение. От Капитула спускались долго, но, когда цель назвали, Каллан, кажется, выбрал кратчайший путь.

Вокруг те же обшарпанные дома: стены в пятнах сырости и плесени, кривые двери, обитые рваной кожей, окна с мутными стёклами, за которыми угадывалось скудное движение. Люди — редкие, торопливые, с потупленными взорами — шарахались от нас, едва завидев плащ Каллана и его меч. Рыцари в Авалории — не символ защиты, а предвестник беды.

Несколько поворотов. Два тёмных, узких проулка, где даже днём царил полумрак. Стены сходились так близко, что можно коснуться обеих одновременно. Сверху, с балконов, нависало бельё на верёвках — белые, бесформенные тряпки, похожие на флаги капитуляции.

И вдруг мы вышли. После сдавленных улочек нижнего города площадь казалась бескрайней, как море. Вымощена крупным серым камнем, отполированным миллионами ног до гладкости. Я остановилась, переводя дыхание. Солнце здесь, на открытом месте, пекло немилосердно. Воздух суше, но не чище. Запахи смешивались, образуя тот сложный букет Карн-Дума, который я уже начала ненавидеть.

Фонтан стоял всё там же: старый, почерневший от времени. Массивное, мрачное сооружение из чёрного гранита изображало единорога, попирающего копытом не то дракона, не то бесформенную глыбу. Вода, вытекающая из пасти мифического зверя, ржавого цвета от минеральных отложений, падала в чашу с глухим, однообразным плеском. Звук не освежал — лишь подчёркивал гнетущую атмосферу. Вода в фонтане стояла мутная, но на дне виднелся слой монет: медных, серебряных, редко золотых. Люди кидали их, загадывая желания, надеялись на чудо в этом мире без чудес. Я смотрела на эти монеты и чувствовала только тошноту.

Каллан остановился в нескольких шагах, обводя взглядом площадь. Рука машинально легла на эфес меча — привычный, успокаивающий жест. Он сканировал пространство на предмет опасности, и я невольно сделала то же самое.

Рилет нигде не было. Подошла к краю фонтана, облокотилась о тёплый камень, провела рукой по шершавой, нагретой солнцем поверхности с выступающими крупинками кварца. Взгляд упал на воду, на монеты. Медяки — потускневшие, почти чёрные. Серебро, тускло поблёскивающее в мутной глубине. И несколько золотых: маленькие солнца, на которые никто не покушался — воровать из фонтана считалось святотатством. Странная мораль в мире, где человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша.

Рядом, на камне, зашуршало. Повернула голову и встретилась взглядом с голубем: сидел в двух шагах, наглый, жирный, с грязными перьями и чёрными бусинками глаз. Смотрел без страха, только с глупым любопытством. Я смотрела на него и думала: он, наверное, счастливее любого человека в этом городе. Ему не нужны документы, разрешения, пропуска. Он не боится Капитула, не знает, что такое «пустые» солдаты и приказы, от которых хочется выть. Просто живёт. Ест, пьёт, гадит на головы прохожим и радуется солнцу.

— Дурак, — сказала тихо. — Тебе повезло.

Голубь моргнул, переступил с лапы на лапу и, не найдя во мне ничего интересного, улетел. Проводила взглядом серую точку, растворившуюся в небе. Там, в вышине, не было стен, Капитула. Только солнце, облака и ветер.

А здесь — только я. Каллан. И тишина, в которой медленно, но верно нарастало напряжение.

Молчали. Вода плескалась в чаше. Голоса торговцев звучали где-то далеко, приглушённо. Солнце пекло спину. Я думала о том, что вот он, момент. Когда мы просто находимся рядом и ждём. Ждём Рилет, чтобы решить, что дальше. Ждём то самое «потом», про которое никто ничего не знал.

И в этом ожидании, в тягучем, вязком безвременье крылось что-то почти мирное. Почти спокойное. Как затишье перед бурей. Как последний вдох перед прыжком в ледяную воду.