Вдалеке, на краю равнины, там, где земля встречалась с небом, я различила первые признаки близкой столицы. Сначала — едва заметные дымки, тонкие, как нити, поднимающиеся вверх и растворяющиеся в серой мгле. Потом — башни: крошечные, игрушечные, но уже различимые невооружённым глазом. Три острых шпиля обступили центральный, более массивный купол, похожий на каменный цветок, распустившийся среди пустоши. От строений веяло чем-то чуждым, далёким, почти нереальным — как картинка из книги, которую читаешь в детстве, не веря, что такие места существуют на самом деле.

«Столица, — подумала я, и сердце пропустило удар. — Уже завтра будем там».

Следовало бы радоваться. Или хотя бы чувствовать облегчение. Но внутри, под ложечкой, нарастало странное, гнетущее напряжение — не страх, нет, но что-то более тяжёлое. За эти дни я слишком много увидела. Слишком многое не вязалось одно с другим, слишком много вопросов требовало ответов. Я больше не могла просто ехать в столицу, делая вид, что всё случившееся — лишь досадные помехи на пути к цели.

Рилет — чувствуя моё настроение или просто устав от собственной тревоги, которую так умело прятала за маской беззаботной болтовни, — повернулась в седле и широко, по-прежнему ярко улыбнулась.

— Эй, кузина! Чего такая кислая? Погляди вон туда.

Она махнула рукой в сторону виднеющихся башен, и голос, обычно хрипловатый и резкий, зазвучал почти мечтательно.

— Столица, Алиса! Не какая-то дыра вроде Стоун-кин-Они. Настоящая столица! Улицы там ещё круче, чем в Карн-Думе, фонари по ночам горят — огромные такие, на столбах, каждый вечер зажигают. Можно идти в полночь и видеть всё, как днём. В других странах магия, а здесь столько труда в это вложено! Заморочились!

Она поёрзала в седле, устраиваясь поудобнее, и продолжила, вдохновляясь всё больше.

— А рынки! Ты бы видела: рыба свежая, даже с моря привозят, представляешь? И фрукты, каких мы тут в жизни не пробовали. А на Турнире... Ох, Алиса, на Турнире будет такое! Рыцари в доспехах, дамы в шёлках, музыка, флаги, толпы народу. И дураки богатые, которых можно обвести вокруг пальца.

Она подмигнула, хитро прищурившись.

— Ты не представляешь, сколько эти лорды готовы спустить золота, лишь бы впечатлить какую-нибудь юную дурочку в ложах. А мы с тобой — не дурочки. Мы, я так считаю, можем на этом неплохо подняться. Ставки, понимаешь? Кто кого одолеет, кто какое копьё сломает. Идиоты скупают слухи за бешеные деньги, а мы эти слухи можем им продать. Или придумать, если настоящих не хватит. А уж сколько можно будет наварить на перепродаже артефактов...

Она рассмеялась — громко, заливисто, но в смехе, привычно-бравадном, мне вдруг послышалась натужная нотка. Словно Рилет сама пыталась заглушить что-то неприятное, грызущее изнутри, словно боялась, что если замолчит, то услышит слишком явственно собственные мысли.

— А ещё там есть один трактир, я слышала... «Золотой кабан», кажется. Говорят, подают такое жаркое... И эль какой-то особенный, с вишнёвым вкусом. Я такие никогда не пробовала. Представляешь: сидим мы с тобой, пьём этот эль, едим жаркое, а вокруг свечи, музыка, вся знать Авалории. Прямо как в сказке, а?

Она повернулась ко мне, ожидая улыбки, поддержки, хоть какого-то знака, что я разделяю её восторг.

Я смотрела на Рилет — на лицо, ставшее за эти дни родным до боли, на свежий синяк на скуле, память о драке в подвале, на рыжие, выбившиеся из-под капюшона пряди, на сильные мозолистые руки, привыкшие к ножу и грубой работе, — и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, усталое, почти злое.

— Хватит, Рилет.

Голос прозвучал жёстче, резче и грубее, чем я хотела.

Она замолчала на полуслове, так и застыв с открытым ртом. В глазах — непонимание, смешанное с обидой, которую Рилет пыталась скрыть, но не очень успешно.

— Хватит продавать мне сказку, — продолжила я. Каждое слово давалось с трудом, будто рвалось наружу сквозь заржавевшие петли. — Пожалуйста. Я больше не могу это слушать.

Повисла пауза — густая, только резать ножом. Слышалось только, как Гнидка мерно цокает копытами по пыльной дороге да где-то вдалеке скрипит тележное колесо. Каллан, шагавший рядом, не обернулся, но я почувствовала: он напрягся, ловит каждое слово. Рука на эфесе дрогнула, сжалась.

— Какую сказку? — переспросила Рилет тихо, и из голоса исчезла вся прежняя бравада, оставив лишь растерянность. — Алис, ты о чём?

— О столице, — я кивнула в сторону башен, всё ещё видневшихся на горизонте. — О фонарях и мощёных улицах. О Турнире, рыцарях, ставках, «Золотом кабане» и жарком под вишнёвый эль. Ты продаёшь мне картинку, Рилет. Красивую, яркую, как витраж в том храме. А я эту картинку уже видела. Только с другой стороны.

Она молчала, и я продолжила — слова лились сами, как вода из прорванной плотины, которую слишком долго латали наспех.

— Я видела порт Стек-он-Тент: грязь и нищету, вонь и болезни. Детей, играющих в шлаке, — ты тоже видела, не делай вид. Видела Карн-Дум, его казни и «пустых солдат». Видела Капитул, лабораторию Нилрема, где режут людей, чтобы выяснить, как работает магия. Видела шахты, Рилет. Мы вместе в них были. Видела тварей, пожирающих людей, и тех, на кого эти люди работали, кто даже не моргнули и глазом.

Я перевела дыхание. Голос дрожал, но остановиться я не могла.

— Видела храм, где убили женщин за то, что они лечили коров и пели песни. Видела идола, который едва не свёл нас с ума. Видела Поющий Лес — живой, прекрасный, умирающий, который вырубали под корень, чтобы бросить в пожарище войны, никем не объявленной. И фею, сказавшую, что её сёстры спят глубоко под землёй, потому что их мир разрушили. Сожгли. Истребили.

Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Рилет сидела неподвижно, лицо побледнело, глаза широко распахнулись — и в них не осталось ни насмешки, ни азарта. Только боль. Странная, чужая боль, которую она, кажется, тоже носила в себе, но прятала так глубоко, что забыла сама.

— Это не королевство из рыцарских баллад, Рилет, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Место, где легенды сначала поставили на колени, а потом заставили работать на короля. Они либо умерли, либо продались, либо прячутся так глубоко, что уже не найти. И я не знаю, что мы увидим в столице. Но это точно будет не сказка.

Рилет отвела взгляд. Губы дрогнули, словно хотела что-то сказать — возразить, пошутить, съязвить, — но не нашла слов. Опустила голову, уставившись в гриву Гнидки, и замолчала. Надолго. Так надолго, что я испугалась: не перегнула ли палку.

Каллан, шагавший молча, чуть замедлил шаг и оказался у моего стремени.

— Она права, — негромко сказал он, обращаясь к Рилет. Голос звучал ровно, без обычной ледяной отстранённости, но и без тепла. Просто констатация факта. — В столице не будет искреннего веселья и музыки. Будут люди, которые хотят власти, и люди, которые хотят выжить. И те и другие опасны.

Рилет подняла голову. В глазах, обычно таких колючих, сейчас стояли слёзы — нет, не слёзы, что-то более упрямое и гордое.

— Я знаю, — тихо сказала она, и голос дрогнул. — Всё это знаю, Алиса. Просто... иногда хочется притвориться, что не так всё хреново, как есть на самом деле. Понимаешь? Хочется помечтать хоть пять минут, будто мы едем не в пекло, а на ярмарку. Что там ждут не инквизиторы и шпионы, а горячий ужин и мягкая постель.

Она шмыгнула носом и, справившись с собой, добавила уже твёрже:

— Но ты права. Сказка кончилась. Давно кончилась. Я просто... не хотела этого замечать. Годы назад, когда я уже была здесь и работала на Силеруса, всё было не так... плохо.

Повисла тишина — тяжёлая, но не враждебная. Тишина, в которой каждый переваривал сказанное, примерял на себя, решал, что делать дальше. Гнидка мерно цокала копытами по пыльной дороге, ветер с равнины нёс запах сухой травы и далёкого дыма — того самого, от столичных печей. Башни на горизонте стали чуточку ближе. Или просто показалось.

Я смотрела на них и думала о том, что мы оставили за спиной. Шахты, где твари пожирали людей, а те, кому эти люди служили, даже не потрудились защитить. Храм, где убили женщин только за то, что они были теми, кем были. Лес, который пел, но его голос никто не слышал. И идол с нитями, тянущимися к столице. Всё это не случайно. Слишком много лет в полиции, чтобы верить в случайности.