Серебристые листья у ног всё ещё слабо мерцали, но уже не колыхались — словно Лес, потративший последние силы на явление своей хранительницы, погрузился в глубокую, задумчивую дремоту. Свет, проходящий сквозь кроны, сделался приглушённым, золотисто-зелёным, как старая, выцветшая от времени фреска. От корней всё ещё поднимался тёплый, пряный туман, но и он уже редел, истончался, возвращаясь обратно в землю, в спячку, в ожидание.
Рилет первая, как обычно, нарушила молчание. Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела на место, где несколько минут назад парила фея, с таким выражением, словно пыталась навсегда запечатлеть этот образ в памяти — как редкую, драгоценную монету, которую боишься потерять.
— Ну и ну, — выдохнула она наконец, и в голосе, обычно резком и циничном, зазвучали совершенно незнакомые нотки. Присвистнула — тихо, почти благоговейно. — Я-то, дура, думала, феи только в сказках бывают. Ну, знаешь, в тех, что старухи у очага травят детям, чтобы не бегали далеко в лес. А оно вон как обернулось. Живая. Настоящая. И красивая до жути. У меня на родине таких существ нет.
Она замолчала, и я почувствовала, как сильно ей хочется сейчас закурить или выпить — сделать хоть что-то, чтобы вернуть себя в привычное, циничное, безопасное состояние духа. Но ни табака, ни эля у нас не было — только мы втроём, древнее священное место и эхо только что прозвучавших слов, всё ещё вибрировавшее в воздухе.
Я перевела взгляд на Каллана. Он отошёл на несколько шагов в сторону и стоял вполоборота, глядя куда-то в глубину Леса. Лицо оставалось непроницаемым — та самая ледяная маска, которую он носил как вторую кожу, снова вернулась на место, скрыв все эмоции, все переживания, всю бурю, что, я знала, бушевала внутри. Но я смотрела на его спину — на то, как напряжены плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших эфес меча, как неестественно прямо он держится, словно боясь, что малейшее движение разрушит нечто важное, — и понимала: он глубоко тронут. Может быть, даже глубже, чем мы с Рилет. Потому что он, рыцарь на службе Короны, только что воочию увидел цену политики своего короля — не в отчётах, не в сводках, не в сухих приказах, которые надлежит выполнять, а в глазах древнего, умирающего существа, чей мир был разрушен по чьей-то прихоти.
Я не решалась спросить — не сейчас, не здесь. Слова Ветроцветки о том, что магия угасает, а неумелые руки лишь ускоряют этот процесс, явно задели в нём что-то глубокое, связанное с собственной тьмой, с тенью, с ледяным сердцем. Возможно, он впервые за долгое время задумался о том, что такое на самом деле, — не просто воин, не просто бастард, не просто носитель проклятия, а часть этой самой магии, часть того, что сейчас умирало. И мысль эта, я чувствовала, пугала до чёртиков.
Рилет, заметив, что её никто не поддерживает, решила взять дело в свои руки. Тряхнула головой, прогоняя остатки задумчивости, и лицо вновь приняло привычное, деловое выражение.
— Ладно, хватит стоять столбами, — заявила она громко, и голос, хоть и звучал всё ещё чуть хрипловато, уже вернул себе обычную энергичность. — А то ещё врастём тут, будем как эти деревья — красивые, молчаливые и никому не нужные. Я так считаю, надо двигать дальше. И жрать охота — сил нет.
Она похлопала себя по животу, и этот простой, земной жест разрядил обстановку. Я невольно улыбнулась. Каллан тоже обернулся, и на лице его на мгновение промелькнуло что-то похожее на благодарность — за то, что Рилет, сама того не осознавая, вытащила его из пучины мрачных размышлений.
Мы начали собираться. Гнидка, всё это время стоявшая у края поляны и щипавшая серебристые листья — я заметила, что она жевала их с каким-то особенным, задумчивым удовольствием, словно старый гурман — редкий деликатес, — при нашем приближении подняла голову и тихо, приветственно заржала. Глаза у неё были ясные, спокойные — Лес явно пошёл лошади на пользу.
Мы двинулись в путь — обогнули Древо и пошли дальше. Но, в отличие от того, как мы шли сюда, — осторожно, неуверенно, боясь нарушить покой этого места, — теперь шаги звучали иначе. Лес всё ещё отвечал, всё ещё пел в ответ на каждое прикосновение, но теперь это была другая музыка: более тихая, более спокойная, колыбельная, — словно он прощался с нами. Мы шли молча, и каждый думал о своём.
— Знаешь, — неожиданно заговорила Рилет. Она шагала рядом, ведя Гнидку в поводу, и голос звучал задумчиво, непривычно серьёзно, — я тут подумала, пока мы стояли у этого... дерева-переростка. Знаешь, почему Арториус так ненавидит магию? Не из-за угрозы, не из-за того, что его отца убили магией, и не потому, что кто-то из магов мог бы свергнуть его или навредить королевству. Он её просто боится. До усрачки боится. Потому что такое, — она обвела рукой лес вокруг, указывая на поющие стволы, на серебристые листья, на мягкий, струящийся свет, — такое нельзя контролировать. Нельзя приказать, нельзя посадить в темницу или поставить в строй. Эту красоту, эту гармонию... её можно только принять или уничтожить. И он, как всякий тиран, выбрал второе.
Я молча кивнула. В её словах была правда — горькая, неудобная, режущая глаз. Я вспомнила Карн-Дум: его давящие стены, безликих писцов и серых солдат, бесконечные коридоры, пропитанные запахом страха и контроля. Всё в этом городе было подчинено одному — подавлению, и всё, что не вписывалось в рамки, уничтожалось. А Лес, с его свободной, необузданной, живой магией, был полной противоположностью этой каменной, бездушной мощи — доказательством того, что магия может быть иной: не орудием власти, не оружием, не способом запугать и подчинить, а частью жизни, такой же естественной, как дыхание, как пение птиц, как смена времён года. И от этого доказательства тираны, наверное, действительно должны были приходить в бешенство.
Каллан, шедший впереди, на мгновение замедлил шаг. Он слышал слова Рилет — не обернулся, но я увидела, как чуть дрогнули плечи. Ему было тяжело это слышать, однако он слушал и не спорил, и это молчаливое согласие было, возможно, важнее любых слов.
Чем дальше мы уходили от центра, тем заметнее менялся Лес. Серебристые листья, ещё недавно устилавшие землю сплошным сияющим ковром, начали редеть, сквозь них всё чаще пробивалась обычная зелёная трава — жёсткая, покрытая каплями влаги. Воздух, теряя сладковатый, пряный аромат, становился прохладнее, и в него снова вплетались знакомые, земные запахи: мокрой коры, прелых листьев, сырой земли после дождя. Тишина, которая в сердце Леса была наполненной, живой музыкой, здесь снова делалась просто тишиной — обычной, лесной, нарушаемой лишь шорохом ветра в ветвях да редким пересвистом какой-нибудь пичуги.
Граница ощутилась так же резко, как и при входе. Только что мы шли среди полых, поющих стволов — и вдруг вышли к той самой стене из мёртвых, изуродованных деревьев, что служила преддверием волшебному месту. Я оглянулась. Стволы-трубы, уходящие в низкий, клубящийся туман, всё ещё стояли на своих местах, но теперь, в предвечернем свете, мне показалось, что они слегка светятся изнутри — тихо, печально, словно прощаясь. Или, может быть, обещая, что когда-нибудь, когда мир изменится, они снова запоют в полную силу.
Не в силах уйти просто так, я остановилась и, повинуясь внезапному порыву, подошла к ближайшему дереву. Кора была тёплой — тёплой и гладкой, как кожа живого существа. Я прижала к ней ладонь, чувствуя, как под пальцами медленно, размеренно пульсирует древняя, дремлющая жизнь.
— Спасибо, — прошептала одними губами, не зная, слышит ли кто-то, кроме меня самой.
И в ответ — тихий, едва слышный аккорд: одна-единственная чистая нота, родившаяся где-то глубоко под корнями, пробежавшая вверх по стволу и растаявшая в кронах. Она была похожа на вздох, на обещание, на эхо, и я унесла её с собой.
Мы вышли из Леса и снова оказались в мире серого неба и мёртвой, израненной земли. Но что-то изменилось — я чувствовала это каждой клеточкой. Словно волшебство Поющего Леса, та древняя, угасающая магия, которой дышало каждое дерево и каждый лист, впиталось в одежду, в волосы, в саму душу. Мы больше не были просто тремя путниками, пробирающимися к столице, — мы были свидетелями, хранителями тайны, теми, кто видел то, что должно было умереть, но всё ещё цеплялось за жизнь: тихо, упрямо, отчаянно.
