Рилет слушала с напряжённым лицом; пальцы сжимались и разжимались, словно ей физически трудно удержаться, чтобы не перебить.

— Утрен правил долго, — продолжал Каллан. — Говорят, почти сто лет. Ещё говорят, его магия была настолько сильна, что позволяла не просто управлять погодой или исцелять смертельные раны, но даже общаться с существами из других миров и путешествовать по ним. Однако нашлись те, кто позавидовал силе. Опальные колдуны — недовольные новым порядком, желавшие вернуть старую дикую свободу — устроили заговор. Они убили Утрена во время ритуала, призванного укрепить магическую защиту королевства.

Каллан замолчал. Тишина повисла тяжёлая, как свинцовое одеяло.

— И после этого его сын, Арториус, объявил магию вне закона, — закончила я за рыцаря. — Ковены разогнали, инквизицию создали, магов начали жечь на кострах. Так? Так гласит официальная история?

Каллан кивнул.

— Так гласит официальная история, — подтвердил он.

— И ты в неё веришь? — в голосе Рилет зазвенел металл.

Каллан посмотрел долгим пронзительным взглядом.

— Я рыцарь Ордена святого Георгия уже почти десять лет, — ответил медленно. — Этой истории учили с детства. Клялся на мече защищать королевство, короля и этот самый порядок. Верить или нет — вопрос не ко мне. Я должен был верить. Это часть присяги.

— А теперь? — тихо спросила я. — Теперь можешь выбирать.

Рыцарь не ответил. Только желваки на скулах заходили ходуном, да пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели.

Я смотрела на Каллана и думала, как тяжело ломать то, что вбивали с детства. Как больно признавать: всё, во что верил, что защищал, ради чего рисковал жизнью, — ложь. Или, по крайней мере, не вся правда.

— У меня вопрос, — нарушила я затянувшееся молчание. — Утрен сам был магом. Великим магом, как ты сказал. Как его сын мог объявить магию вне закона, не оскорбив память отца? Это нелогично. Если магия — зло, то и отец, выходит, был злом. Но его почитают как героя, как основателя. Как объясняют такое?

Каллан усмехнулся — криво, невесело.

— Очень просто. Официальная версия гласит: Утрен был «просвещённым» магом. Использовал магию только для защиты королевства, только во благо, только в рамках закона. Не злоупотреблял, не возвышал себя над другими, не пытался обрести бессмертие или власть над миром. А те, кто пришли после, — он помолчал, подбирая слова, — оказались слабее духом. Не совладали с искушением. Поэтому Арториус, увидев, к чему приводит бесконтрольная магия, решил искоренить её полностью.

Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается холодная злая насмешка.

— Удобная форма траура, — сказала я. — «Папа был хорошим магом, потому что он мой папа. А все остальные — плохие, потому что не подчиняются мне». Так звучит?

Каллан не спорил. Только молча кивнул, и в этом кивке читалось больше согласия, чем в любых словах.

Рилет, до того молча слушавшая и нервно крошившая кусок хлеба, вдруг резко выпрямилась и отбросила крошки в сторону. Глаза горели тем знакомым огнём, что появлялся, когда собиралась высказать всё, что думает, и плевать на последствия.

— А теперь послушайте мою версию, — голос зазвучал жёстко, почти грубо. — Не официальную, не рыцарскую, а версию улицы. Ту, что слышала от тех, кто живёт в этой стране, но не принадлежит к правящей верхушке.

Рилет перевела взгляд с Каллана на меня и продолжила:

— Я родилась не в Авалории, но жила здесь много лет и вот вернулась после перерыва. Видела эту страну не из окон дворцов и казарм, а из грязи, канав, дешёвых таверн и долговых ям. И знаете, что поняла? Авалория — не единое королевство. Это рынок. Рынок страха.

Каллан нахмурился, но не перебил. Я поняла: Рилет прорвало.

— Магия здесь запрещена на бумаге, — продолжала она, и каждое слово вылетало ударом хлыста. — В законах. На площадях, где жгут ведьм. Но спросите любого богатого купца, лорда, инквизитора с достаточным количеством золота — и он скажет, что артефакты можно купить. Самоцветы, защищающие от сглаза. Амулеты, приносящие удачу. Кольца, делающие мужчину неутомимым в постели. Всё продаётся и покупается — не на виду, а в подполье, через доверенных людей, за тройную цену.

Она усмехнулась — горько, зло.

— Инквизиция вешает магов публично, чтобы все видели: порядок нерушим. Но те же инквизиторы, если им заплатить, закроют глаза на колдуна в подвале лорда, наводящего порчу на врагов. Или сами пользуются такими услугами, когда нужно кого-то устранить, не пачкая рук.

Рилет перевела дыхание.

— Запрет магии — не мораль, Алиса. Это способ контролировать цену и доступ. Если магия законна, любой деревенский мальчишка с даром — будущая проблема. Может вырасти, набраться сил и бросить вызов королю. А если магия вне закона — этот мальчишка либо висит, либо работает на того, кто может его спрятать. На корону, на лорда, на инквизитора, на такого милого очкарика, как Нилрем, который режет людей в подвалах и платит налоги в казну.

Я слушала, и в голове, как кусочки пазла, складывалась картинка. Не полная — слишком много белых пятен и вопросов без ответов, — но уже не та размытая акварель, какой была в начале пути. Теперь это черновик: грубый, неотшлифованный, но уже читаемый.

— То есть, — медленно сказала я, — запрет магии выгоден всем, у кого уже есть власть. Потому что превращает магию из общего ресурса в привилегию, в инструмент, доступный только избранным. И если кто-то колдует без разрешения, он не преступник в моральном смысле. Он просто нарушил монополию.

Рилет щёлкнула пальцами.

— Именно! — воскликнула она. — Ты поняла. Это не борьба с тёмными силами, это бизнес. Очень выгодный бизнес, потому что страх — лучший продавец. А в Авалории страха навалом.

Каллан, всё это время молчавший и мрачневший с каждым словом, наконец не выдержал.

— Ты видишь только гниль, — сказал глухо. — То, что на поверхности. Продажность, коррупцию, лицемерие. Но не всё начиналось так. И не все, кто служит короне, — продажные твари.

Рилет открыла рот, но он не дал возразить.

— Да, сейчас Авалория — рынок страха, как ты говоришь. Да, инквизиторы берут взятки, а лорды прячут колдунов в подвалах. Да, король знает об опытах в Карн-Думе, но закрывает глаза, потому что технологии важнее морали. Всё это правда. Но это не вся правда.

Каллан повернулся ко мне. В ледяных, обычно непроницаемых глазах я увидела то, что редко кому показывал, — боль. Старую, застарелую боль человека, видевшего, как рушится всё, во что верил.

— Ты спросила, с чего всё началось. Отвечу. Всё началось с того, что Орден святого Георгия, мой орден, создали для защиты. Не для охоты на магов, сожжения книг и запугивания населения. Мы должны были охранять границы между человеческим и нечеловеческим. Бороться с реальными угрозами: тварями, прорывавшимися из глубин земли; безумными магами, терявшими контроль и убивавшими людей; древними проклятиями, просыпавшимися сами по себе, без всяких ковенов и ритуалов.

Каллан замолчал, собираясь с мыслями.

— Первые рыцари — те, кто присягал ещё Утрену, — были героями. Защищали крестьян от чудовищ, уходили в леса и не возвращались, жертвовали собой, чтобы деревня могла спать спокойно. Их уважали. Боялись, да, но уважали. Потому что они действительно были нужны.

— А потом? — тихо спросила я.

— А потом, — Каллан усмехнулся с такой горечью, что сердце защемило, — нас научили видеть чудовище в каждом, кто не помещается в приказ. Сначала — в магах, отказывавшихся идти в Капитул. Потом — в целителях, лечивших травами и заговорами. Потом — в крестьянах, прятавших запрещённые книги. Потом — в детях, у которых прорезался дар к уникальной магии. Мы стали не защитниками, а охотниками, искателями ведьм. Те, кто клялся защищать жизнь, начали её отнимать. Во имя порядка, во имя короля, во имя той самой магии, которую поклялись обуздать.

Рыцарь замолчал. Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. Рилет, до того готовая спорить, вдруг сникла и отвела взгляд. Я смотрела на Каллана: напряжённые плечи, побелевшие костяшки пальцев, сжимавших рукоять меча.