— Допустим, спрашивала, — осторожно ответила Рилет.

— Так вот, — я перевела взгляд на Каллана, ожидая подтверждения. — Ковен — не секта, не преступная группировка, не сборище безумцев, жаждущих уничтожить мир. Ковен — это семья. Не кровная, нет. Обет. Круг людей, взявших на себя ответственность за определённое место: за лес, холм, переправу, кладбище. За то, что старше королей, за то, что было здесь до них и, возможно, останется после.

Каллан кивнул. В глазах, обычно таких непроницаемых, мелькнуло неуловимое — облегчение? благодарность? Понимание того, что кто-то наконец сказал это вслух: не шёпотом, не украдкой, а просто, ясно, без страха?

— Договор, — добавил тихо. — Не с дьяволом и не с тёмными силами, а с самим местом. Каждое место — живое. Может быть добрым или злым, щедрым или скупым, открытым или замкнутым. Чтобы договориться, нужно понимать язык. Ковены этот язык знали. Передавали из поколения в поколение, от матери к дочери, от отца к сыну. Не потому, что это власть, а потому, что необходимость. Без договора место умирает. Или сходит с ума.

Я слушала, и в голове, как в замедленной съёмке, прокручивались образы всего увиденного за эти дни. Поющий Лес — живой, дышащий, отзывающийся на шаги музыкой. Он не был злым. Он был одиноким. Напуганным. Умирающим. Ветроцветка с печальными глазами, словами о сёстрах, спящих глубоко под землёй, потому что их мир разрушили. Она не проклинала нас. Она просила — нет, даже не просила, просто констатировала факт: магия угасает, мир умирает, и никто не может это остановить.

— Храм, — сказала я вслух. — Тот, где прятались от грозы. Он ведь тоже был таким местом? Не просто зданием, которое построили люди, а... местом силы. Где когда-то заключили договор. Где женщины водили хороводы и пели песни, чтобы урожай был хорошим, скотина не болела, дети рождались здоровыми.

Каллан кивнул.

— Храм Овечьих Ведьм, — подтвердил рыцарь. — Так его назвали в нашем ордене. Там действительно было сильное место. Родник под алтарём, говорят, обладал целебной силой, а воздух внутри всегда оставался тёплым, даже зимой. Люди приходили отовсюду — просить здоровья, удачи, защиты.

— А потом явились стражники, — закончила я, и голос дрогнул. — Убили всех, кто был в храме. Алтарь разрушили, крышу сожгли. Родник... что стало с родником?

Каллан пожал плечами — жест усталый, почти безразличный, но я видела, как напряжены мышцы, как неестественно прямая спина.

— Говорят, почернел, — ответил негромко. — Вода сделалась горькой. Те, кто пил, заболевали; кто умывался — покрывался язвами. Место умерло. Или, может быть, прокляло само себя от боли. Не знаю, я не специалист. Родник просто завалили.

— А шахты? — спросила Рилет; голос звучал странно — приглушённо, почти шёпотом, словно боялась, что земля услышит и ответит. — Ползуны. Это ведь тоже... старое место? Которое вскрыли, когда начали копать слишком глубоко?

Каллан надолго замолчал. Гнидка мерно цокала копытами, ветер шелестел бурьяном, где-то вдалеке крикнула птица — резко, тоскливо.

— В старых легендах, — наконец произнёс он, — говорится, что глубоко под землёй, куда не доходит солнечный свет, живут древние твари. Не злые и не добрые — просто... другие. Они были здесь задолго до людей, эльфов, драконов. Спят в своих норах, питаются тем, что даёт земля, и не трогают тех, кто не трогает их.

Рыцарь сделал паузу.

— Но если нарушить покой — прокопать слишком глубоко, разбудить то, что должно спать, — они просыпаются. И они голодны. Потому что их еда — не руда и не камень. А...

Я содрогнулась, вспомнив чёрные хитиновые тела, щёлкающие мандибулы, блеск голодных глаз в темноте. Мы убили их — не всех, но достаточно, чтобы расчистить путь. Сколько ещё таких гнёзд спит под землёй? Сколько пробудится, когда шахтёры начнут копать новый уровень, когда кто-то решит, что старые запреты — глупость, а древние легенды — сказки для детей?

— Так вот что происходит, — слова складывались сами, почти без моего участия, будто кто-то другой говорил моим голосом. — До нынешнего королевства, до Арториуса, до всех законов и запретов Авалория не была «страной магов» в том смысле, какой вкладывает инквизиция. Она была сетью живых мест: лесов, болот, источников, каменных кругов. У каждого места — свой характер, своя воля, своя память. И люди, жившие рядом, с ними договаривались. Не завоёвывали, не подчиняли — договаривались. Уважали чужие границы, приносили дары, соблюдали запреты.

Я перевела дыхание. Каллан смотрел не отрываясь, и в глазах, обычно таких ледяных, сейчас горело что-то тёплое, почти живое.

— Магия, — продолжала я, — была не ресурсом и не технологией. Не оружием и не валютой. Она была языком — тем, на котором люди говорили с землёй, деревьями, реками, камнями. Не все умели на нём говорить: только родившиеся с даром или долгие годы учившиеся. Но те, кто умел, не возвышались над остальными. Они были переводчиками, мостами, тем, кто помогал двум разным мирам — человеческому и природному — сосуществовать.

Я замолчала, давая словам осесть. Рилет сидела неподвижно, лицо побледнело, глаза широко распахнулись. Гнидка, почувствовав напряжение, тихо всхрапнула и мотнула головой, но не остановилась.

— А потом пришёл Арториус, — продолжила я тише, почти шёпотом. — Решил, что этот язык — угроза. Потому что говорящие на нём могут то, что не может он. Не потому, что сильнее, а потому, что другие. Он не понял. Или не захотел понимать. И объявил магию вне закона.

Я перевела взгляд на поля, на бурьян, на серую потрескавшуюся землю, которая, возможно, когда-то пела и дышала.

— Но нельзя запретить язык, — сказала я. — Можно запретить говорить на нём, наказывать использующих его, сжигать книги, казнить учителей. Но язык останется. Уйдёт в подполье, в тень, в страх. И те, кто на нём говорит, больше не будут переводчиками и мостами. Они станут преступниками, изгоями, врагами.

— А земля, — тихо добавила Рилет, и голос дрожал, — земля, привыкшая, что с ней говорят, останется одна. И начнёт сходить с ума. Потому что одиночество сводит с ума даже горы.

Каллан кивнул. Медленно, тяжело, словно каждое движение стоило неимоверных усилий.

— Твари, вскрытые гнёзда, ползуны в шахтах, бешенство древних мест — это не причина запретов. Это следствие. Следствие того, что кто-то разорвал связь между мирами. Насильственно, безжалостно. И теперь старые силы, бывшие союзниками или хотя бы нейтральными соседями, превращаются во врагов. Потому что их разбудили грубо, оскорбили, потому что с ними больше не говорят на понятном языке.

Я смотрела на рыцаря.

— Значит, наша задача, — медленно сказала я, — не просто добраться до столицы и поприсутствовать на Великом Турнире. Теперь мы должны понять, кто стоит за этим разрывом: кто отдал приказ уничтожить старые места, кто финансирует Капитул и лаборатории Нилрема, кто дёргает за ниточки и делает вид, что хаос — это норма, а борьба с ним — уже победа.

Рилет присвистнула — тихо, почти беззвучно.

— Неплохо для девушки, которая ещё пару недель назад не знала, где находится Авалория, — в голосе зазвучали привычные насмешливые нотки, но без зла — только уважение и, может быть, немного страха перед тем, что мы только что осознали.

Каллан ничего не сказал. Когда наши взгляды встретились, я прочитала в глазах рыцаря то, что не нуждалось в словах: «Ты права. И это страшнее, чем если бы ты ошибалась».

— И ещё, когда я вонзила нож в глаз ворона, из разбитого рубина потянулась тонкая серебряная нить, — будничным тоном сказала я. — Она уходила сквозь стены, землю, камень. На юго-запад. К столице.

Рилет застыла. Лицо, ещё минуту назад такое оживлённое, стало бледным, как полотно. Глаза сузились, в них зажёгся опасный колючий огонь.

— И ты говоришь это только сейчас? — Голос, обычно резкий и громкий, сделался опасно тихим.

— Не была уверена, — ответила я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Думала, что это игра воображения или остаточный след магии, который исчезнет сам. Но теперь, после всего, что мы обсудили, понимаю: это не остаточный след. Это направление. Кто-то в столице контролировал ту ловушку, питал тотем. Кто-то знал, что мы там будем. Или не знал, но ловушка установлена заранее, на случай, если кто-то придёт.