Я опустила глаза. Мой сапог, тот самый, новый, ещё пахнущий дёгтем и кожей, стоял на серебристом листе. Лист чуть прогнулся под тяжестью, и от места нажатия, словно круги по воде, разбежалась едва заметная дрожащая рябь, пробежавшая по всей сети прожилок, по корням, по стволам.

— Боже мой... — прошептала я, и голос, обычно хриплый, прозвучал чужим, тонким, мелодичным.

Я сделала ещё шаг — медленно, осторожно, словно ступая по тонкому льду. Подошва опустилась на другой лист, чуть дальше, и из тишины родилась новая нота: выше, прозрачнее, похожая на звон хрустального бокала, — нежная, серебристая. Прежде чем растаять в вышине, она переплелась с эхом первой ноты, создав простейший, но невероятно красивый аккорд.

Лес отвечал мне! Он не просто звучал — он слушал, реагировал, отзывался на каждое движение, на каждое прикосновение. Я вдруг почувствовала себя ребёнком, впервые взявшим в руки музыкальный инструмент и с восторгом и трепетом извлекающим первые, робкие звуки. Ощущение было таким сильным, таким всепоглощающим, что на глаза навернулись слёзы — не боли и не страха, а чистого, незамутнённого, почти религиозного восторга.

Рилет, шедшая следом с Гнидкой, тоже остановилась и смотрела на всё это широко распахнутыми, изумлёнными глазами. Но, в отличие от меня, она не была готова довериться этому месту — я видела это по сжатым в тонкую линию губам, по напряжённой, взведённой, как пружина, позе. Слишком много лет она прожила, полагаясь только на себя. Она сделала шаг вперёд — быстрый, резкий, полный напряжения, — и сапог с силой опустился на серебристый лист.

Лес вздрогнул.

Но не той мягкой, принимающей дрожью, что пробегала по корням от моих шагов. Нет. Звук, родившийся из тишины, оказался резким, дребезжащим, сфальшивившим аккордом — словно кто-то с размаху ударил кулаком по клавишам расстроенного пианино. Стволы-трубы вокруг недовольно, угрожающе загудели, искажая мелодию и превращая её в какофонию. Эхо, вместо того чтобы плавно подняться вверх и растаять, заметалось между стволов, как раненый зверь, отражаясь, дробясь, усиливаясь. Гнидка дико, пронзительно заржала, встала на дыбы, едва не вырвав поводья из рук хозяйки, а листья под копытами взвизгнули тем самым звуком, что издаёт мел, проведённый по школьной доске.

Рилет замерла, побледнев как полотно, — рука, сжимавшая поводья, дрожала.

— Какого чёрта?.. — выдохнула она, и голос, сорвавшийся на полуслове, был полон паники.

Каллан, стоявший чуть впереди, обернулся. Лицо его сделалось мрачнее тучи: брови сдвинуты к переносице, желваки на скулах играют, а ледяные, пронзительные глаза смотрят на Рилет с немым укором.

— Тише, — произнёс он, и короткое слово прозвучало не просьбой — приказом. — Лес слушает. Он реагирует на то, что у нас внутри, — на страх, на гнев, на всё, что мы тащим за собой.

Рилет перевела дыхание, пытаясь унять дрожь. Я видела, как она сжимает и разжимает кулаки, пытаясь взять себя в руки. Она была напугана — и я её понимала, потому что только что пережила тот же страх, но каким-то чудом, благодаря своей «пустоте», сумела избежать его. А Рилет оказалась полна бурлящих, кипящих эмоций и магической энергии, и Лес безошибочно считал каждую из них, многократно усилил и вернул обратно, ударив по самым уязвимым струнам души.

— Попробуй успокоиться, — сказала я тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко, успокаивающе. — Просто... дыши. И думай о чём-нибудь хорошем.

Она бросила на меня быстрый, затравленный взгляд, но промолчала. Вместо этого сделала глубокий, судорожный вдох, закрыла глаза и замерла, пытаясь обуздать собственных демонов. Губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли проклятия, трудно было сказать.

И тогда вперёд вышел Каллан.

Он сделал это медленно, почти торжественно, словно выходя на арену перед решающим боем. Снял перчатку с правой руки — той самой, что ещё вчера сжимала горло Брута, — и провёл голыми пальцами по шершавой, прохладной коре ближайшего дерева. Лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было открыто, почти уязвимо. Я видела, как он прикрыл глаза, как расслабилась челюсть, как медленно, размеренно начала вздыматься и опускаться грудь. Он больше не был здесь воином, рыцарем, бастардом короля, обречённым носить в груди демона, — просто человек, пытающийся вспомнить что-то очень, очень далёкое. Что-то из детства, до всего этого кошмара: до опалы, до крови, до тьмы.

И тогда он сделал первый шаг.

Я замерла, затаив дыхание. Тяжёлый, подбитый железом сапог опустился на серебристый лист, и звук, родившийся из-под его ноги, был... величественным. Не просто нота — первый аккорд сложной, многоголосой органной фуги. Низкий, глубокий, рокочущий, он прокатился по корням, поднялся по стволам, отразился от сводов невидимого купола и вернулся обратно, многократно усиленный, обрастая новыми голосами и оттенками. В этой музыке слышалась и его несокрушимая, стальная стать, и бесконечная, выжженная усталость, и та глубокая, потаённая боль, которую он так тщательно скрывал за маской ледяного безразличия. Я слышала в этой фуге звон мечей и топот копыт, шёпот древних клятв и грохот падающих башен.

Но было в ней и что-то ещё — то, что заставило меня вздрогнуть. Древнее эхо. Словно из самой глубины его существа, из той ледяной бездны, где спал скорбный дракон, доносился едва уловимый, потусторонний звук — звук огромных перепончатых крыльев, рассекающих воздух над заснеженными пиками. Пугающий и одновременно странно, болезненно-прекрасный. Лес принял его — не отторг, не исказил, а вплёл в свою симфонию, сделав её ещё глубже, ещё сложнее.

Каллан сделал второй шаг, третий, четвёртый. Каждый был частью этой невероятной, захватывающей дух музыки, и я, замерев, слушала, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Усталость, накопившаяся за все эти дни — с самого Карн-Дума, с шахт, с бойни на тракте и кошмара в подвале, — начинала понемногу отступать, смываемая чистой, целительной гармонией.

Рилет стояла рядом, и глаза её, всё ещё испуганные, были прикованы к спине Каллана. Губы беззвучно шевелились, но теперь я готова была поклясться, что это не проклятия. Она слушала. Впитывала. Училась.

И тогда я решилась. Сделала глубокий вдох, полный пряных, сладковатых ароматов, и закрыла глаза. Нужно было найти собственный ритм, собственный ключ к этому месту. Не страх и не ярость — это я уже поняла, — а что-то другое. Что-то, что было во мне всегда, даже там, в прошлой жизни, среди мокрых питерских крыш и жёлтых огней витрин. Любопытство. Желание понять, разгадать загадку, докопаться до сути.

Я открыла глаза и сделала шаг — медленный, осторожный, но уверенный.

Лист под ногой запел. Чистая, серебристая нота, похожая на звон маленького колокольчика, родилась из тишины и побежала вверх по стволу. Ещё шаг — ещё одна нота, чуть выше, прозрачнее, и она идеально, гармонично легла поверх первой, складываясь в простую, но завораживающую мелодию.

Я почувствовала, как напряжение в плечах — то самое, что, казалось, уже навсегда поселилось в мышцах, — начинает отпускать. Как разжимаются невидимые тиски, сдавливавшие грудь, как дышать становится легче, свободнее. Лес принимал меня. Он не пытался проникнуть в душу, не копался в страхах и тайнах — он просто слушал мои шаги и отвечал на них, и в этом диалоге не было ни угрозы, ни подвоха, только принятие.

Мы двинулись дальше — медленно, размеренно, стараясь сохранять то хрупкое внутреннее равновесие, что позволило войти в резонанс с этим местом. Каллан шагал впереди, и поступь его всё так же звучала мощной органной фугой, но теперь в ней появились новые, более мягкие ноты. Рилет, всё ещё напряжённая, шла следом, ведя под уздцы испуганную Гнидку, и я слышала, как шаги её звучат всё ровнее, всё спокойнее. Она училась. Справлялась.

А Лес вокруг оживал. Мы шли уже не одни — я чувствовала это кожей, затылком, каждым волоском на руках. Некоторые стволы, мимо которых мы проходили, светились изнутри мягким, пульсирующим золотистым светом, и ритм этого свечения совпадал с ритмом моего сердца. Или это сердце подстроилось под ритм Леса? Трудно было сказать. Ветви высоко над головами колыхались без ветра, и каждый их изгиб, каждое движение рождало тихий мелодичный перезвон — словно тысячи невидимых арф настраивались на один общий лад. Я ощущала вокруг звуки, которых нельзя услышать ушами, и краски, каких не существовало в природе, и это было самым невероятным, самым прекрасным переживанием в моей жизни.