Постепенно я разделила звуки. Скрип вывески на углу повторялся при каждом порыве ветра. Вода капала с жёлоба через неравные промежутки. На соседнем дворе кашлял мужчина — сухо, по два раза. Далеко, ближе к центральным улицам, отбивали часы; сюда звон доходил уже расплющенным, будто его долго тащили по камням.

И тогда раздался стук.

Один ровный удар твёрдого наконечника о мостовую. Я замерла, не сразу поняв, что изменилось. Город продолжал жить: капала вода, скрипела вывеска, кто-то смеялся за стеной. Но через несколько секунд стук повторился. Точно такой же. Не шаг, не ветка, не случайно упавший камень.

В памяти возникла чёрная трость с гладкой белой совой вместо набалдашника. Человек в красной мантии с золотым шитьем даже не повысил голоса — просто появился, и чиновник допрашивающий меня сразу вспомнил, как полагается стоять.

Третий удар прозвучал ближе. После него улица вдруг притихла. Не вся — такого не бывает, — но ближайшая её часть словно задержала дыхание. Не звякнула упряжь, не прошаркали подошвы. Даже кашель на соседнем дворе оборвался. Кто-то снаружи ждал, что дом ответит: вспыхнет лампа, качнётся занавеска, откроется дверь.

Я медленно отпустила ткань. Первым движением хотелось разбудить Каллана. Вторым — вытащить Осколок и посмотреть сквозь стену, будто артефакт был волшебной камерой наблюдения с пожизненной подпиской на истину.

Не сделала ни того ни другого.

Та фигура на крыше могла быть кем угодно. Стук мог не иметь к ней отношения. А одинаковые запахи, лица и страхи особенно охотно складываются в заговор, когда человек не спал почти сутки. Требовались факты. Желательно такие, что существовали бы и без моей нервной системы.

Я поднялась, осторожно переступила через развёрнутый тюк Рилет и добралась до кухни. Задняя дверь оказалась закрыта на засов. Каллан проверял её вечером, но я всё равно провела пальцами по дереву возле щели: свежих сколов не было. Подняла засов ровно настолько, чтобы металл не лязгнул, и выскользнула во внутренний двор.

Холодный воздух пах влажным камнем, золой и конским теплом. Гнидка повернула ко мне голову. Я приложила палец к губам, прекрасно понимая бессмысленность жеста; лошадь фыркнула с выражением существа, считавшего нас всех идиотами, но пока соглашавшегося участвовать.

Из двора просматривался край противоположной крыши. Если человек сидел у водосточной трубы, он видел два передних окна и часть комнаты, когда портьеры раздвигались. Не видел кухню, лестницу и заднюю дверь. Спуститься мог по желобу в узкий проход между домами, откуда путь расходился в три стороны. Из комнаты этот проход не просматривался.

Я обошла стену. Земля под трубой была вытоптана давно, но среди старой грязи белели несколько острых крупинок. Подняла одну, растёрла между пальцами: каменная крошка оставалась сухой внутри — свежий скол. Выше, на ржавом железе, тянулась светлая царапина. Кто-то недавно зацепил жёлоб металлической пряжкой, крюком или подошвой.

На выступе между кирпичами застряло волокно. Я поддела его ногтем и поднесла к полосе света из кухонного окна. Тёмное, почти чёрное, гладкое и плотное. Не шерсть дешёвого плаща, в каких ходила половина района. Такая ткань плохо цеплялась за камень и ещё хуже подходила человеку, вынужденному экономить.

Доказательством личности это не служило. Только доказательством того, что на стену лазил кто-то хорошо одетый и достаточно неосторожный, чтобы оставить часть одежды.

Я уже собиралась вернуться, когда ветер скользнул по двору и принёс слабый запах — древесная смола, масло и что-то горькое. Так пахли дорогие ножны, новые перчатки и комната у ворот после появления мужчины в красной мантии. Запах мог остаться на волокне. Мог попасть сюда с любой конюшни. Могло быть совпадением.

Совпадений стало многовато.

В доме никто не проснулся. Я положила волокно на чистое блюдце, вытерла пальцы и только тогда достала Осколок.

Осколок отозвался не сразу. В тёмном стекле дрогнуло отражение комнаты: стол, стулья, три человеческих силуэта, один из которых принадлежал мне. Потом по краю волокна проступил серебристый блеск. Тонкая нить потянулась вверх, прошла сквозь стену и исчезла. На мгновение показалось, что она снова возникла далеко за крышами, в направлении белых башен центрального города, но стоило попытаться проследить путь — изображение рассыпалось на блики.

Осколок не показывал карту. Не называл имён. Вообще редко был настолько любезен, чтобы объяснить увиденное. Рисунок напоминал серебряные связи, которые я видела возле пергаментов и ткани наблюдателя. Возможно, всё это принадлежало одной системе. Возможно, Осколок лишь подсовывал мне удобный образ.

Но связь присутствовала. Какая-то.

Во рту появился металлический привкус. Чужой шёпот прошёл по внутренней стороне черепа — слишком тихий, чтобы различить слова, слишком близкий, чтобы принять за звук с улицы. На секунду я увидела комнату будто чужим глазом: себя у стола, белые пальцы на чёрном стекле, открытый затылок.

Я резко убрала Осколок.

— Алиса?

Каллан уже не спал. Сидел в прежней позе, но рука лежала на рукояти меча, взгляд сделался ясным и тяжёлым.

Рилет заворочалась, пробормотала проклятие и приподнялась на локте.

— Если дом горит, — сонно сказала она, — предлагаю сначала вынести меня, потом имущество. И никак не наоборот.

— За нами следят, — ответила я.

Сон исчез с её лица.

Каллан поднялся без резких движений. Не бросился к окну, не распахнул дверь. Просто подошёл к столу и посмотрел на волокно.

Я рассказала всё по порядку: фигура на крыше, то, что увидела её ещё вечером и промолчала, три удара, свежая крошка, царапина, ткань, запах, серебристая нить.

— Почему не сказала сразу? — спросил Каллан.

В голосе не слышалось обвинения, но вопрос от этого не стал легче.

— Потому что решила за вас, — ответила я. — Что вы выйдете проверять и попадёте в ловушку. А ещё потому, что испугалась. Не знала, что из этого важнее.

Рилет села окончательно, натянула сапоги и взяла блюдце.

— Дорогая ткань, — произнесла, растирая волокно. — Очень дорогая. Приличные люди сначала платят за комнату, а уже потом всю ночь смотрят в чужие окна. В столице совсем испортились нравы, я так считаю.

Каллан не улыбнулся. Он смотрел на меня.

— Каков твой план?

Вопрос оказался настолько простым, что я несколько секунд не отвечала.

Я ожидала другого. «Останешься здесь». «Я разберусь». «Больше ничего от меня не скрывай». Любая из этих фраз была бы привычнее. Мужчины, наделённые силой, удивительно быстро превращали чужой страх в разрешение распоряжаться чужой жизнью.

Но Каллан ждал.

— Наблюдатель видел, что мы вошли втроём, — сказала я. — Он не знает, сколько выходов у дома. Если в окне будут двигаться три тени, решит, что мы ничего не заметили. Ты останешься здесь. Поставишь вторую лампу за перегородкой, будешь время от времени проходить между ними. Мы с Рилет выйдем через двор и займём проход у соседнего дома.

— Почему с Рилет?

— Потому что она знает город. И потому что двое с мечами в тёмном переулке выглядят как двое с мечами в тёмном переулке. Мы можем сойти за служанок, воровок или женщин с отвратительным вкусом в ночных прогулках.

— Последнее звучит убедительно, — вставила Рилет.

Каллан перевёл взгляд на заднюю дверь, потом на окно.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл?

Он произнёс это спокойно. Не «тебе нужен я», не «без меня опасно».

— Нет. Сейчас мне нужен человек у окна. Тот, кого наблюдатель уже видел и кого побоится проверять слишком близко.

Желваки на скулах Каллана напряглись. Ему не понравилось. Возможно, он ненавидел каждое слово моего плана. Но после короткой паузы рыцарь кивнул.

— Если через полчаса вы не вернётесь к этому переулку, я выйду.

— Через час, — возразила Рилет. — Половину мы только будем выбираться из этой дыры.

— Три четверти, — сказала я.

— Час.

— Каллан.